Затем я достала свой телефон, включила камеру и сделала несколько снимков: общий план тела в проходе, крупно лицо, документы рядом. Это для отчета куратору. Доказательство выполнения контракта. Ликвидация угрозы. Клиент жив.

Только после этого я подошла к тяжелой двери холодильной камеры. Прислушалась. Из-за нее не доносилось ни звука. Либо он затих, как мы и договаривались, либо… Нет, не думать о плохом. Я уперлась плечом в холодный металл и с усилием отодвинула ее. Дверь со скрипом поддалась.

Внутри было темно и тихо. Сначала я ничего не увидела. Потом в дальнем углу, на полу, что-то пошевелилось.

— Артем? — тихо позвала я.

— Я… я здесь. — Его голос прозвучал хрипло, прерывисто, но живо. — Все… все кончилось?

— Кончилось. Выходи.

Он выполз из угла, неуклюже поднялся на ноги. В свете, падающем из открытой двери, он выглядел ужасно. Лицо серое, испачкано пылью и следами слез, которые он, наверное, даже не заметил. Глаза огромные, в них плавал ужас и какое-то пустое недоумение. Он шагнул ко мне, споткнулся, и я его поддержала. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке.

— Он… он…

— Он больше никому не угрожает, — перебила я, не давая ему договорить.

Не нужно ему сейчас деталей.

— Все в порядке. Ты жив. Задание выполнено.

Он кивнул, сглотнул, но его взгляд уперся в проход, где на полу лежала темная, неподвижная фигура. Он замер, и я увидела, как по его лицу проходит целая буря эмоций: остаточный страх, отвращение, жалость к себе и, наконец, — тусклое, но настоящее облегчение. Он выдохнул, и его плечи опустились, будто с них сняли невидимую, страшную тяжесть, которую он нес все эти дни.

— Она… Лидия… — пробормотал он.

— О ней уже позаботились. Доказательства переданы. Ее карьера закончена. Ей грозит тюрьма, — сказала я четко, без эмоций.

Ему нужно было не сочувствие, а факты. Твердые, неоспоримые факты, на которые можно опереться.

Он снова кивнул, и в его глазах вспыхнула та самая холодная искра, которую я видела в подвале после разговора с ней. Ненависть. Теперь у нее был объект. Это было лучше, чем апатия. Ненависть давала энергию.

— Что теперь? — спросил он, отводя взгляд от тела.

— Теперь мы уходим отсюда. У него есть машина. Мы найдем ее и уедем. В аэропорт. Ты летишь в Москву, я — к себе. Отчет, расчет, закрытие дела.

— А это… это… — он кивнул в сторону Ковальчука.

— Этим займутся другие, когда мы уедем. Анонимный звонок, и все. Не твоя забота.

Я взяла его за локоть и повела к выходу, обходя место схватки. Он шел покорно, как ребенок, почти не глядя под ноги. Я подобрала свой рюкзак у стены, проверила, все ли на месте. Ruger вернула в кобуру. Осмотрела себя. Спецовка в пыли, на левом плече — темное пятно от удара, перчатки порваны на костяшках. Волосы выбились из-под шапки. Вид, конечно, был не ахти, но для промзоны — сойдет. Хамелеону нужно было сменить кожу еще раз, уже на что-то более цивильное, но это можно было сделать позже, в машине.