Император расплылся в блаженной улыбке, словно один только вид этих прекрасных дев доставлял ему ни с чем не сравнимое наслаждение. Возможно, если верить слухам, так оно и было: говорили, что он собирал вокруг себя самых красивых девушек империи, воспитывал их в уединении, превращая в живые произведения искусства. Разными слухами полнилась Империя про императора и его близняшек.

— Мои цветочки, — ласково, с теплотой в голосе произнёс Император, и в этих словах не было ни капли фальши. — Розы сада моего… — он ни к кому конкретно не обращался — просто озвучивал факт, любуясь их красотой, как любуется коллекционер редким сокровищем. — Девочки мои, вы знаете, что срок вашей службы мне подходит к завершению. Вы уже не бутончики, а полноценные розы, распустившие свои прекрасные лепестки. Ещё немного — и вам придётся покинуть мой сад.

— Да, Ваше Божественное Величие, — ответили они, и их голоса сливались в один, в единый звонкий и певучий перезвон, похожий на звон хрустальных колокольчиков или журчание весеннего ручейка. Каждое слово звучало как мелодия, от которой в зале становилось теплее.

Император вздохнул с явным сожалением, его взгляд задержался на их лицах чуть дольше, чем позволяли приличия.

— Как же вы прекрасны… — прошептал он, а затем, после небольшой паузы, продолжил: — Этот юноша, — он указал взглядом на Митька, и близняшки наконец перевели взгляды на растрёпанного, чумазого оборванца, стоящего на коленях, — своим поступком заслужил высшую награду.

Девочки смотрели на него без гнева, без насмешки — скорее с любопытством, как смотрят на диковинное животное, случайно попавшее в королевские покои. Их глаза — одинаковые, но такие разные по выражению — изучали его, словно пытаясь прочесть его мысли.

— Спрашивай то, что ты хотел, — дал дозволение Император, с интересом наблюдая за происходящим. Это событие явно развлекало его, выбиваясь из повседневной, давно надоевшей рутины. В его взгляде читалось предвкушение: он ждал, что произойдёт дальше.

— Я… — голос осип, горло сжало спазмом, будто невидимая рука сдавила его. Митёк попытался сглотнуть слюну, но во рту было сухо, как в пустоши. Он чуть прокашлялся, набрал в грудь воздуха — и, набравшись храбрости, выпалил на одном дыхании:

— Я прошу Императора освободить вас. Моё желание — ваша свобода. Хотите ли вы вернуться домой?

Глаза Дони расширились от ужаса, словно она услышала что-то немыслимое, что-то, способное разрушить весь её мир. А у Ании, наоборот, сузились, буравя застывшего и побледневшего Митька — в них вспыхнул огонь, который мог быть и гневом, и изумлением, и чем-то ещё, что он не мог разгадать.