Они прибыли к месту на исходе недели. Цитадель наполовину ушла в болотистую, пахнущую сероводородом почву. Мрачные, покрытые склизким мхом стены отражали каждый шаг исследователей глухим, гнилостным эхом. Адепты принялись раскладывать инструменты, а Иеремия начал надиктовывать инвентарную опись.

Элиан отошел в сторону, к полуразрушенному оружейному складу, где из-под обвалившейся каменной плиты торчали обломки быта древних жильцов. Его внутренний слух болезненно покалывало от хаотичного, грязного шума сырости, но любопытство оказалось сильнее страха.

Первым предметом, который он откопал из влажной земли, был длинный сломанный меч. Настройщики мельком взглянули на него и отвернулись: «Обычное пережженное железо, кристаллическая решетка деформирована ударами, для резонанса непригоден».

Элиан дождался, пока все отвернутся, поднял тяжёлый обломок и тихонько щёлкнул ногтем по холодному, тронутому ржавчиной долу у самой гарды. Закрыв глаза, он настороженно ловил рождённый этим коротким звуком отклик, настраиваясь на внутреннюю частоту металла.

Мир вокруг него мгновенно покачнулся. В сознание юноши обрушился яростный, жгучий и сухой акустический удар, который его синестезия тут же превратила во вспышку фантомного вкуса порохового дыма, едкой гари сожженных знамен и раскаленной стали. Его рецепторы с пугающей точностью переводили осязаемую хронологию катастрофы. Этот меч пел о ярости. Он застрял на частоте последнего боя: крики штурмующих, визг ломающихся щитов и хрип оборвавшегося дыхания воина, который некогда сжимал рукоять. Звук смертельной битвы намертво запекся внутри кристаллической решетки металла, превратив его в акустический архив войны.

Сначала на языке вспыхнула сухая горечь порохового дыма, смешанная с металлическим привкусом раскалённой стали. Затем пришла едкая, почти кислотная горечь горелых тканей и обугленных древков знамён. Глубже, под этими слоями, проступил густой, солоновато-медный вкус крови и пыли, а в самом низу — вязкая, удушливая сладость последнего хрипа умирающего воина. Каждый новый оттенок звука разворачивался на рецепторах, как страница хроники: крики штурмующих ощущались острым перцем и дымом, визг ломающихся щитов — хрустящей горечью расколотого дерева, а финальный удар клинка — внезапным, обжигающим привкусом окалины. Металл хранил в себе весь последний бой, и Элиан теперь ощущал его не ушами, а языком — как плотный, горький и яростный вкус войны.

С трудом переведя дыхание после этой ментальной горечи, Элиан опустил обломок и пошарил рукой глубже в нише. Пальцы наткнулись на что-то маленькое и легкое. Это была детская глиняная погремушка, внутри которой перекатывались засохшие шарики. Снаружи она была покрыта слоем вековой грязи.