Элиан не ответил. Из его глаз катились слезы, оставляя чистые дорожки на испачканном золой лице. Он смотрел на свои руки. Он, который когда-то поклялся в лазарете никогда больше не ломать чужие жизни, только что стер с лица земли целый город. Да, жители сами просили выключить звук. Да, они были истощены и искалечены. Но осознание того, что спасение вселенной потребовало от него стать палачом, выжигало душу изнутри.

Магистр медленно поднялся, подобрал обломок серого дорожного плаща и, не глядя на юношу, пошел вниз по тропе — сломленный, потерявший всё старик, уходящий в добровольное изгнание. Элиан не стал его задерживать. Охотиться на Каэлана больше не имело смысла.

Прошел год.

Белая Цитадель оправилась от кризиса. Историки Ордена, затаив дыхание, переписывали хроники, касты Колокольщиков, Органистов и Певцов заключили временное перемирие, потрясенные тем, как близко мир подошел к краю. Имя Элиана шепотом передавалось среди адептов — как имя безумца, который в одиночку противостоял Великому Магистру и спас реальность.

Но самого Элиана в Цитадели не было.

На окраине выжженной долины Аэрон, там, где под каменными завалами покоились тысячи тайн и оборванных симфоний, появилась маленькая деревянная сторожка. В ней жил глухой человек.

Элиан добровольно запечатал свой слух. С помощью тяжелого, низкочастотного колокола Цитадели он намеренно повредил свои барабанные перепонки, погрузив себя в абсолютную, вечную тишину. Физический звук больше не тревожил его.

Но его дар сомелье остался с ним. Отрезанный от внешнего шума, он стал еще острее. Элиан сидел на пороге своей избушки, смотрел на огромные каменные завалы долины и держал в руке деревянную ложку с янтарным диким медом.

Он поднес мед к губам.

На его языке расцвел сложный, многогранный аккорд. В нем была сладость липового цвета, терпкость полыни, легкий привкус июльской земляники и едва заметный, щемящий оттенок остывшей золы. Это был вкус живого, несовершенного, страдающего, но продолжающего дышать мира.

Элиан закрыл глаза и улыбнулся сквозь слезы. Мир продолжал свою музыку. И в этой музыке, глубоко под землей, Аэрон наконец обрел свой покой, разрешившись из страшного диссонанса в вечный, чистый консонанс тишины.