В зале воцарилась мертвая тишина. Археологи переглянулись. Слова Элиана звучали настолько убедительно и страшно, что у них не нашлось аргументов. Один из них, дрожащими руками, потянулся к архивному ящику и достал секретное, неисследованное приложение к хронике — личные дневники одного из капитанов Олинта, купленные у контрабандистов год назад. Его до сих пор не могли расшифровать.
Историк быстро пробежал глазами по скрытым строкам, сверяя даты и имена офицеров, которые Элиан только что назвал. Свиток выпал из его рук.
— Боги… — прошептал ученый. — Имена совпадают. Он… он прав. Генерал был отравлен.
Официальная история, державшаяся два века, рухнула за одну минуту. Археологи смотрели на Элиана с суеверным страхом — они, потратившие жизни на изучение свитков, только что увидели нечто грандиозное.
Уникальный дар этого оборванного юноши был способен на то, что не под силу ни одному прибору Белой Цитадели. Его внутренний слух срывал маски с веков, находил истину в толще лжи и буквально перечеркивал фальшивые хроники. Сам Элиан, тяжело дыша от горького послевкусия правды, внезапно осознал масштаб собственной силы: если его синестезия способна раскопать истинное прошлое сквозь любые барьеры, значит, у него есть шанс переписать и то страшное будущее, которое готовит для мира Каэлан.
Дуодецима. Цена дара
После разоблачения лжи в Южном Архиве Элиан заперся в крошечной монастырской келье на окраине города. Но триумф истины обернулся для него началом конца. Огромное, вековое эхо трагедии Олинта, которое он пропустил сквозь себя, сломало его рецепторы окончательно. Настройки сорвались. Внутренний компас вкусов, который раньше хоть как-то разделял физическую еду и ментальные следы, разлетелся вдребезги.
Мир превратился в сплошной, невыносимый, сводящий с ума кошмар.
Элиан сидел на деревянной койке, обхватив колени руками. Его била крупная дрожь. Рядом на табурете лежала простая краюха ржаного хлеба и стояла глиняная кружка с ключевой водой. Обычная еда, необходимая, чтобы просто не умереть с голода.
Юноша сглотнул сухую, горькую слюну. Его желудок сводило от голода, но он смотрел на хлеб с суеверным, диким ужасом.
Час назад он попытался отломить кусочек. Но стоило пальцам коснуться корочки, как в нос ударил запах гари, а на языке мгновенно разлился густой, солоноватый, липкий вкус свежей человеческой крови, смешанной с предсмертным потом. Этот хлеб пекли из зерна, собранного на полях, где двести лет назад шла резня. Хлеб впитал в себя частоту смерти. Физически это была рожь, но для искалеченных рецепторов Элиана — чистая, теплая кровь убитых солдат. Он выплюнул кусок, задыхаясь от рвотных позывов.