Я шла за дворецким, считая шаги. Один. Два. Три. Четыре. Пять.
И тогда раздался кашель.
Не человеческий. Рвущий, утробный, выворачивающий лёгкие наизнанку. Звук ударился о стёкла. Дворецкий побледнел, выронил связку ключей. Металл звякнул о камень. Он бросился обратно, не оглядываясь, распахивая дверь так резко, что петли застонали.
Я замерла. Сердце пропустило удар. Потом рванулось в горло.
И побежала за ним.
Дверь оранжереи захлопнулась за моей спиной.
Амарил стоял у низкого стола из черного дерева. Он не обернулся. Его спина, обтянутая тонкой белой тканью, ходила ходуном. Плечи подергивались в неестественном, судорожном ритме, словно невидимые руки выкручивали суставы изнутри. Рядом с ним замер дворецкий. В его руках уже было несколько платков.
Звук вырвался из его груди не как человеческий кашель, а как скрежет сырого металла о камень. Глубокий, рвущий, выворачивающий наизнанку. Амарил уперся ладонями в столешницу. Дерево затрещало под пальцами, оставляя на лаке белые отметины ногтей. Вены на предплечьях вздулись, черные змеи под кожей, готовые лопнуть. Он не издал ни стона. Только хрип. Тяжелый, булькающий, от которого у меня самой сжалось горло.
Дворецкий шагнул вперед. Старик поднес ткань к лицу хозяина. Кашель усилился. Тело согнулось пополам. Когда спазм наконец отпустил, Амарил медленно отстранил материю.
Я смотрела. И не могла отвести глаз.
На белом льне лежала серая пыль, как от камина. Среди нее виднелись алые точки крошечных горящих угольков. Она не рассыпалась, а тлела, оставляя на ткани тусклые, желтоватые ожоги. Запах гари ударил в нос, смешиваясь с влажным теплом парника.
— Это что? — голос вырвался тише, чем я хотела. Горло сжалось, будто я проглотила ком сырой земли.
Дворецкий не поднял глаз. Рука, на которую опирался Амарил, напряглась до дрожи. Костяшки побелели.
— Это приступ, госпожа. — Слова прозвучали ровно, но в этой ровности была пропасть. — Они бывают разными. Долгими и короткими. Он кашляет пеплом. Потому что его драконья кровь слишком сильна. И зверь рвется наружу. Дракон должен дышать пламенем. Но из-за печати он не может… Поэтому… пепел…
Я сделала шаг.
Пол под ногами казался зыбким. Слова укладывались в голове, тяжелые, как камни в карманах утопленника. Пепел. Приступ. Печать. Я видела, как дрожат его плечи. Как вены на шее вздуваются, черные нити, перетягивающие горло. Это не была поза силы. Это была пытка, которую он нес в себе каждый день, молча, без права на слабость.
Маска на его лице сдвинулась. Ремень ослаб от рывка головы, соскользнув на подбородок. Я увидела линию челюсти. Твердую, красиво очерченную. Платок был прижат к губам — тем самым, что шептали мне «птенчик» в грязи и «спи» в темноте чужой спальни. Сейчас они были плотно сжаты. На нижней губе проступила темная капля. Крови.