Я зажал уши ладонями, но звук бил изнутри, по черепу, по зубам. По щекам текли горячие струи. Я не плакал.
Я просто смотрел в пустоту, зная: через час всё закончится. Отец вернется. Изможденный, седой, с пустыми глазами.
И скажет те слова, что я запомнил на всю жизнь, впитав их в кости вместе с запахом гари: «Я надеюсь, сынок, что тебя это не коснется. Я молю всех богов».
Карета влетела в резкий поворот. Меня швырнуло в угол. Ребро хрустнуло по-настоящему. Я выгнулся, упираясь лбом в деревянную перегородку.
Боль была осязаемой, живой. Она грызла позвоночник, выжигала легкие. Чешуя проступала на шее, царапая ворот камзола.
Я сорвал его, бросил на пол. Кожа горела. Дышать было нечем.
Я стиснул кулаки. Ногти впились в ладони, пробивая кожу. Кровь текла по запястьям, горячая, густая. Я заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Медленно. Через боль. Через треск перестраивающихся костей. Боги были глухи.
Приступ начал спадать. Не ушел. Сжался, затаился в грудине, оставив после себя тяжелое, свинцовое похмелье.
Я опустил лоб на прохладное стекло кареты. За окном мелькали деревья, сливаясь в единую темную полосу. Руки больше не дрожали. Чешуя медленно уходила под кожу, оставляя красные, саднящие полосы.
Я закрыл глаза. Внутри все еще пульсировало эхо ее имени. Тайзира.
Пусть отец молился. Пусть боги отворачивались. Я не искал исцеления. Я искал источник. И знал: если печать когда-нибудь лопнет, если дракон вырвется на волю, первым, кого я увижу в дыму и пепле, будет она. Не как жертву. Как причину. Как единственное, что удерживает зверя в узде и одновременно рвет эти узы.
Я провел пальцем по запястью, вытирая кровь. Боль отступала. Оставалась только тяга. Темная, ненасытная, единственная правда в этом прогнившем мире.
Дверь кабинета была тяжелой, из темного дуба, с ручкой в виде львиной головы. Холодный металл обжег ладонь. Я не постучала.
Не хватило сил на условности, да и желания тоже. Просто надавила плечом, и створка бесшумно подалась внутрь.
В лицо ударило теплом.
Сухим, насыщенным запахом старой бумаги, воска и дорогого табака. Здесь не пахло грязью. Здесь не пахло смертью. Это было чужое пространство, безопасное настолько, что казалось оскорблением.
Ройстер стоял у камина, спиной ко мне. Он успел снять камзол, остался в белой рубашке, рукава которой были аккуратно закатаны до локтей. Услышав скрип петель, он обернулся.
Его лицо изменилось. Не сразу. Сначала мелькнуло удивление — легкая тень в глазах, словно он увидел призрак. Потом — расчет. Он оценивал меня: грязь на платье, сломанные каблуки и даже кровь на шее.