Я промолчала. Да, мне страшно. Я не знаю, что будет, когда я открою ее.
Внутри него спала тварь. Древняя, страшная, голодная. Я чувствовала ее дыхание сквозь магию Ключа. Оно было горячим и пахло серой.
Я стала чувствовать дракона. Эту мощь, запертую внутри. Ненасытную, жестокую мощь, от которой кожа покрылась мурашками.
Но рядом с этим страхом, в моем собственном животе, разгорался другой огонь. Тягучий, стыдный, неотвратимый. Я стояла между ног мужчины, который мог убить меня одним движением. Который держал мою жизнь в своих руках. И я хотела, чтобы он коснулся меня. Не ключом. Собой.
Что будет дальше? Когда клетка откроется?
Он же может убить меня, как Ройстер?
Или мы сгорим вместе в этом огне, который уже разгорался между нами, опаснее любой драконьей крови?
Амарил медленно провел большим пальцем по моей костяшке. Легко. Почти нежно. Но в этом жесте было обещание.
— Продолжай, — прошептал он.
Её пальцы дрожали.
Ключ лежал у меня на груди, но жар шёл не от него.
От неё.
Она стояла между моих колен, тонкая ткань ночной рубашки почти касалась моих бёдер, и каждый её выдох отзывался во мне судорогой, бьющей по нервам.
Воздух стал тяжёлым, пропитанным сладковатым, терпким привкусом страха, который она даже не пыталась скрыть.
Я втянул его жадно, как утопающий, чувствуя, как он оседает в лёгких.
Магия потянулась через её ладони, и первый удар пришёлся прямо в грудину.
Не боль. Раскол.
Словно невидимые лезвия прошлись по шрамам, скрытым под рёбрами с самого рождения.
Печать предков застонала, отвечая чужому заклинанию сухим треском в костях. Я сжал челюсти до скрежета, чувствуя, как по нёбу разливается горечь.
А потом её запах ударил в голову. Не парфюма. Её самой. Солёный след скупых слёз, тепло кожи, та самая неуловимая нота, от которой кровь в венах превращалась в густую, тягучую лаву.
Моё тело отозвалось раньше разума. Тяжело. Жадно. Ткань брюк стала предательски тесной, мышцы внизу живота напряглись, требуя продолжения, требуя сжать её в кулак и прижать к себе, пока не останется пространства для дыхания.
Я закрыл глаза. Сосчитал до трёх. Четыре. Заставил себя не двинуться. Ради неё.
«Зачем я позволил?»
Мысль проскочила сквозь пелену жара, острая, как осколок.
Я видел её лицо, склонённое над раскрытым фолиантом, видел, как дрожат её ресницы, как она кусает нижнюю губу, выговаривая древние слоги, ломающие язык.
Она не знала, что творит. Не знала, что внутри меня спит не благословение, а проклятие, отточенное поколениями на покорность.
Исцеление.
Разве не об этом я молил небо, когда кашлял серой пылью в тёмных комнатах, вытирая с губ тлеющие угольки?