Колеса кареты в последний раз дрогнули на знакомом гравии, прежде чем замерли. Едва стук копыт утих, что-то тяжелое опустилось мне на плечи.
Плащ Ройстера.
Он запахнул полы, застегивая бронзовую пряжку у самой ключицы. Пальцы скользнули по ткани, намеренно медленно, касаясь моей кожи у шеи.
Меня передернуло от его прикосновения. Когда-то желанное, сейчас казалось нестерпимым. И я понимала, что я в клетке. В клетке с тем, кто считает меня вещью. В клетке с тем, кто хочет, чтобы я не помнила обид. Или хотя бы делала вид, что не помню.
Дверца отворилась.
Ночной воздух хлынул внутрь, ледяной и влажный, мгновенно пропитав тонкий лен моего изорванного платья.
Ройстер не подал руки. Он делал вид, что ужасно обижен на меня. Я знала этот жест слишком хорошо. И если раньше я клала руки ему на плечи и спрашивала: «В чем дело?» То сейчас мне было все равно. Впервые в жизни мне было все равно, обиделся он или нет.
Муж просто вышел, развернулся на каменной ступени и ждал, пока я повторю его путь.
Я перенесла босые ноги на подножку.
Камень колол подошвы, но я не моргнула. Впереди темнел фасад поместья, окна слепы, лишь в западном крыле тлела одинокая полоска света.
Ройстер направился к двери, держа ладонь у меня на пояснице. Не подталкивая. Владея.
Он понял, что номер с обидой не прошел. Но при этом прикосновением напоминал: «Ты все еще моя!»
Мрамор прихожей мгновенно вытянул из ступней остатки тепла. Дворецкий Гордон возник из тени колонны, безупречный, с глазами, упертыми в паркет. Ройстер даже не замедлил шаг.
— Вызовите швей с рассветом, — бросил он, и эхо его голоса ударилось о высокие своды. — К полудню нужны эскизы. Бархат. Тяжелая парча. Все самое роскошное. Ей нужно платье, которое заставит зал замолчать, едва она войдет.
И тут же посмотрел на меня.
— Да, дорогая?
В голосе звучала нежность.
На его губах была улыбка. А мне просто хотелось плакать.
Сейчас он играл роль заботливого мужа, а мне казалось, что я в каком-то ужасном сне. Он вел себя так, словно не было разгрома, криков: «Ты украла!» Так, словно хотел, чтобы мне это казалось сном. Чтобы мой мозг сам задал вопрос: «А было ли это на самом деле? Ты точно уверена? Или тебе… приснилось? Ведь не может человек вести себя как ни в чем не бывало после того, что он сделал!»
И я чувствовала, как у меня горят щеки и уши. Я понимала, что он делает. Что это тонкое издевательство надо мной, над моей памятью, над моей гордостью. Изощренная тактика, которая заставит меня усомниться в самой себе.
«Повторяй себе! Это было!» — твердила я. — «Он не имеет права заставить тебя забыть! Ни предательство! Ни измену! Ни разгром! Ни угрозы! Ни унижение! Это было! Было! Тебе не кажется. Тебе не приснилось. Это было».