Про правый и левый сапог я тоже пока не стал говорить. Сделаю сам колодки и всё.

Во всех жизнях был у меня лучший друг Олег Выходцев, который шил прекрасную обувь, вот у него я и подсмотрел технологию её изготовления. Подсмотрел и изучил. За столько лет жизни-то. Сам я ничего серьёзного не шил, кроме боксёрских приспособлений: груш и мешков, когда их в магазине было не достать. А тут, похоже, что знания мои должны пригодиться.

Железо было неважное, поэтому я показал кузнецу, как сделать штамп, чтобы на супинаторе получался выдавленный «профиль». Канавка-желобок, не дающая пластинке гнуться. И, да, колодки на мамину ногу я выточил сам, измерив её полноту, длину и ширину. Сначала из липы вырезал, которой на одни сапоги хватит, а потом пусть плотники режут из дуба.

Сапоги носила только знать и не только потому, что они были дорогие. Неудобные они были для носки. В лаптях намного удобнее и ходить и бегать. Я понял это, когда футболом увлёкся.

Знатные женщины: купчихи, в основном, сапоги носили тоже не из-за их красоты, а из-за грязи. И для того, чтобы когда поднимут юбки голые ноги не были видны. Ну, не совсем голые… На ноги женщины надевали «ноговицы». Это, как рукавицы, только наоборот. Чулки, короче.

Вязаные чулки носили и крестьянские жёны зимой. В основном, до колена. Мужики побогаче шили кожаные чулки, на которые надевали лапти или какую другую обувь попроще сапог. Те же самые поршни, например.

Сапоги матери понравились. У них был жесткий задник в который было удобно вставлять пятку с помощью длинной деревянной «ложки», и мягкая стелька с подпяточной прокладкой из мягкой пробковой коры. Дорогие вышли сапоги. По качеству дорогие. Сделанные с любовью. И я действительно любил эту женщину, вскормившую меня грудью. А как её было не любить? Не смотря на мои матрицы с прошлой памятью прожитых жизней, я физически ощущал её своей матерью. Она вызывала во мне теплоту и спокойствие, когда я её обнимал.

Отца привезли на четвёртое лето после его убытия на войну всего израненного. Где-то они попали с дружиной в передрягу и из двадцати отцовских воев выжило только трое. Мне сразу вспомнились слова из песни: «Их оставалось только трое из восемнадцати ребят…»

Отца, скорее всего, привезли домой умирать, потому, что он почти не приходил в сознание, а его сопровождающие имели такие скорбные лица, что когда они прибыли молоко у коров скисло прямо внутри самих коров.

Порублен отец был изрядно. Хуже всего, что у него были перерезаны внешние сухожилия на левом колене. Перерезаны и за то время, что его везли, стали загнивать. С этим я справиться не мог. Воспаление-то я снял и активизировал с помощью лимфы вывод токсинов, но срастить сухожилия так, чтобы нога работала как прежде, я был не в силах. Ну, не хирург я от слова «совсем».