Это мать мне рассказывала, когда я уже, по её меркам, начал соображать кто есто кто. Лет с шести. А в семь я уже сам работами, что нужны были по хозяйству, руководил. Самому мне нравилось работать с деревом и перво-наперво, что я сделал — это себе нормальную кровать.

Настрогал досок, сколотил из них невысокий короб чуть пошире предыдущего, переложил его дно гнутыми липовыми дощечками, а сверху уложил тюфяк, который мне пошили из мешковины и набили конским волосом вперемешку с пером и простегали. Я терпеть не мог мягкие постели, но как им скажешь, когда ты дитя? Кто тебя послушает? А сейчас я был уже почти взрослый. В это время дети взрослели очень рано. В пять лет уже полноценный помощник по хозяйству в крестьянских семьях. А кое кто в пять лет уже и лошадь с плугом водил, а для этого нужно было иметь большой опыт и развитый ум.

Терем-теремок требовал ремонта, у отца до своего всё руки не доходили, и мне пришлось провести оценку состояния строения, составить дефектовочную ведомость, смету на ремонт и распределить обязанности.

Я читал раньше по то как русские могут валять Ваньку, но никак не думал, что сам столкнусь с подобным дуракавалянием.

Плотники едва не развалили нам весь дом. Я-то им рассказал про весь «фронт работ», вот они и начали ломать всё подряд, хорошо, что я вовремя пресёк бесчинство. А после этого взял руководство в свои руки, давая ежедневные задания. Но они продолжали валять даже не Ваньку, а натурального дурака. Вроде бы знал я этих людей и они меня знали, а всё равно, что-то им не давало подчиниться семилетнему ребёнку.

Но я не нервничал, а смотрел на плотницкие ухищрения в затяжке работ с насмешливой улыбкой.

— Если бы здесь был мой отец, вы бы вели себя по другому, — как-то сказал я, улыбаясь. — Но я ведь тоже выросту когда-то и тогда я всё вспомню каждому. Я даже отцу жалобиться не стану, а просто подожду, когда я вырасту. Вырасту и отдеру вас за уши. И напомню, как вы измывались над малым ребёнком. Что это такое, то топор не тот, то тесало, не то, по подточить, то приколотить, то топорище сменить, то пилу подправить… Каждого запомню, а уйдёте в другое село, всё равно вас найду, вот вы у меня где.

И я развернул сложенный в четверо лист бумаги и показал, что в нём написано.

— Микитка Чёрный, Стёпка Сидорчук, Бурмакин Славка, Полушкин Пётр, Гончаров Григорий. Вот вы где у меня записаны. Найду и воздам по заслугам. Каждому по делам его. Вот, перед Богом обещаю.

Ещё два дня я ходил с листом бумаги, на котором были написаны имена плотников, положенной на тонкую дощечку, выпиленной мной по размеру листа и выструганную самолично до тончайшего состояния. Миллиметров до восьми. Потом показал плотникам то, что на нём появилось. А появились на нём портреты плотников. Портреты-миниатюры. Не сильно вышли похожими, но основные, характерные особенности их лиц, я передал. Не потому, что не мог нарисовать их лучше, а чтобы совсем не свести с ума мать и не прослыть в этом мире супер-художником. Не нужна мне стезя придворного портретиста. Было дело. Проходили.