Прогуливал я коняшку ежедневно, и пел ежедневно, так моя песенка и ушла в народ. Когда песня дошла до родителя, он призвал меня к ответу.

— Ты, где услышал такую песню. Сказывают, ты песни поёшь?

— У стрельцов услышал. Что на ограде ходят.

— А они говорят, что ты пел.

— Я пел и они пели, — пожал я плечами. — Ладная песня. Мне нравится. Про Федюню и коника.

— А какие ты ещё песни знаешь? — спросил отец настороженно.

— Что нянька пела про «баю-бай».

И запел тоскливо:

— Баю-баю баюшки. Жил мужик на краюшке. Он не беден и богат. У него много ребят. У него много ребят. Все по лавочкам и сидят. Все по лавочкам и сидят. Ккашку с маслицем едят. Кашку с маслицем едят, пирожки с творожком. Пирожочки с творожком для них мама напекла. Для них мама напекла. Мама добрая. Баю- баю, баю- бай, дитя, глазки закрывай. Бай- бай- бай.

Хорошо у меня получилось. Душевно и ладно. Матушка аж прослезилась. А отец нахмурился.

— Так, не ты значит, придумал?

— Ну, откуда ему, Сёпушка? Он и знать не знает, что такое Дон.

— А что такое Дон?

— Какой дон. Не знаю никакого дона. Нет там про дон, — насупился я.

— Ну, как же… Ты же сам поёшь: «На Дону на Доне, гулевали кони…»

— Доня? Так нянька свою Машку называет.

— А при чём тут кони? — удивился отец.

Я пожал плечами.

— У коней тоже дони есть, наверное.

Отец с матерью переглянулись и отец облегчённо вздохнул.

А песня прижилась. Ушла, как говорится, в народ. Её пели протяжно, раза в три медленнее, чем её пел я, скача на своей кобылке. Очень красиво у них получалось. Особенно, когда вступали высокие девичьи голоса. И я пел эту песню не стесняясь во весь голос. Что-то другое я петь зарёкся.

Мне ещё рано было исповедоваться, а поп Никодим пытал меня и пытал, пока мать не погнала его «ссаными тряпками» от меня и сказала ко мне не подходить, а то пожалуется архиепископу. На что поп буркнул, что «и на него управа найдётся». Сказал он тихо, но я-то был рядом и всё слышал. И он, взглянув на меня и встретившись с моим взглядом, понял, что я тоже слышал, кх, и не только слышал, но и всё понял. Поп недобро нахмурился и погрозил мне пальцем. А я подумал:

— Обломал бы я тебе палец, поп. И не только палец, а и рога.

Но грешить в этом мире мне не хотелось. Ибо… Ибо… Да-а-а… Ибо азм есть… Хм! Христос во мне… Хм! Да-а-а… Дожили…

Но, вообще-то, с Христовой молитвой, которую я старался произносить как можно чаще, в моём сердце стало теплее и спокойнее. В своих мирах мне, естественно, приходилось рассуждать на тему сотворения мира, смысла жизни и участия в нём религии, много читать по этому поводу и слушать разных знатоков. Я даже склонялся к принятию буддизма, так как шёл по пути дзэна и расширял своё и так почти бесконечное самосознание.