этим утром. Отчиму, если не ошибаюсь. Мы долго беседовали.
Анфиса замерла. Её ярко-красные губы дрогнули.
- Он, конечно, взрослый человек и всё понимает, - продолжил Верховцев, равнодушно глядя на
нее. - Но очень не любит, когда из него делают дурака. И он был крайне... взволнован, узнав,
что его протеже не просто крутит роман с моим сотрудником, но и использует его деньги, чтобы
участвовать в махинациях своего любовника.
Он достал телефон и посмотрел на часы.
- Кстати, прямо сейчас он уже ждет вас внизу, Анфиса. Вместе с охраной. Думаю, ваш переезд
из квартиры, которую он вам снимал, начнется прямо сейчас. И боюсь, рекомендаций для новой
работы у вас не будет. Профнепригодность - это самое мягкое, что я впишу в ваш приказ об
увольнении.
Анфиса вдруг как-то сразу обмякла.
Весь её глянец, всё золото и напускная важность исчезли, сделав ее похожей на яркую
павлиниху которую внезапно облили водой. Анфиса попыталась что-то сказать, но из горла
вырвался только сдавленный писк. Она бросилась к выходу, почти пробежав мимо меня, и я
услышала, как её каблуки истерично застучали по паркету коридора. Позорное небытие поглотило
её за секунду.
Генеральный повернулся к залу.
- Экстренное собрание окончено. Всем вернуться к работе. Ольга Сергеевна, вы останьтесь.
Коллеги начали выходить тихо и быстро, явно опасаясь встретиться со мной взглядом. Когда
дверь закрылась за последним из них, в огромном конференц-зале воцарилась абсолютная тишина.
На экране всё еще горели цифры аудита, но они больше не имели значения.
Я сидела, положив руки на стол, и чувствовала... ничего. Ни радости, ни торжества, ни
желания сплясать на могилах предателей. Это было странное чувство абсолютной чистоты. Словно
я долго-долго убирала старый, захламленный чердак и наконец-то вынесла последний мешок с
мусором. Генеральная уборка моей жизни завершена. Воздух стал прозрачным, и стало легче
дышать.
Верховцев подошел ко мне, и я почувствовала рядом жар его плеча.
- Ты как? - негромко спросил он.
Я смотрела на погасший экран, где еще секунду назад Лёшино финансовое грязное белье было
выставлено на всеобщее обозрение. В голове внезапно всплыла трезвая мысль, пробившая кокон
оцепенения.
- Максим... - я повернулась к нему, понизив голос. - А это... то, что ты сейчас сделал. Это
вообще законно? Выносить всё это на отдел? Он же может пойти в суд, заявить о разглашении
данных, о защите чести, в конце концов...
Верховцев даже не шелохнулся. В его взгляде не было ни тени сомнения. только холодный
расчет гроссмейстера, который поставил мат еще до начала партии.