– Что происходит?
– Чего только не происходит, Карла!
Мы сидели на высоком каменном пьедестале; сквозь кроны деревьев виднелось море. Неподалеку перешептывалась еще одна парочка. Мимо медленно проезжали автомобили и мотоциклы, сворачивая на длинное шоссе в обход городского зоопарка, которое круто взбегало на холм, к Кемпс-корнер. Над дорогой витал едкий запах львов и тоскливый страдальческий рык. Полицейские машины курсировали по району каждые полчаса – здесь обитали богачи. Из-за поворота медленно выехал черный лимузин с затемненными стеклами. Я прижался к Карле, чувствуя, как она напряглась, приготовился оттолкнуть ее и выхватить нож. Лимузин покатил вниз по холму львиной тоски.
– Зачем ты сожгла письмо?
– Если иммунная система с инфекцией не справляется, заразу выжигают антибиотиками. Заразное письмо я сожгла в очистительном огне. Письма больше нет.
– Неправда. Оно осталось у тебя в памяти. Ты никогда ничего не забываешь. О чем говорилось в письме?
– Письмо сохранилось в памяти двоих – его и моей. Третий лишний. – Карла коротко вздохнула.
Мне был слишком хорошо знаком этот вздох – верный признак ярости.
– Письмо касается нас всех, – сказал я, умоляюще воздев руки. – Да, конечно, оно адресовано тебе лично, но написал его наш общий враг. Ты же понимаешь…
– Он написал письмо специально, надеясь, что ты его прочтешь. Он издевается – не надо мной, а над тобой.
– Вот поэтому мне и важно знать, что именно он написал.
– Вот поэтому тебе этого знать не следует. Ничего хорошего в письме не содержалось. Тебе сейчас важнее всего понять, зачем он это сделал. Я бы не стала ничего скрывать, но не хочу, чтобы ты прочел письмо. Ты же сам это прекрасно понимаешь.
Я ничего не понимал, и мне это не нравилось. Скорее всего, Конкэннон был замешан в смерти Лизы. Вдобавок он едва не проломил мне череп. Карла меня не предала, а просто не хотела делиться информацией, и это угнетало. Впрочем, Карла никогда не рассказывала мне о своих делах и планах.
Мы уехали домой, поцеловались на прощание. Поцелуй вышел неловким – скрыть свое огорчение я не сумел. У самой двери Карла меня остановила:
– Не дуйся. Признавайся, в чем дело.
Она стояла у входа в бедуинский шатер, а я – у входа в монашескую келью, в тюремную камеру, готовый оттуда сбежать.
– Зря ты не показала мне письмо, – сказал я. – Не хочу, чтобы ты хранила его в тайне.
– В тайне? – Она внимательно оглядела меня, наклонила голову. – Между прочим, у меня завтра тяжелый день.
– И что?
– И послезавтра тоже.
– А…
– И потом не легче.
– Погоди, вроде бы я на тебя сердиться должен.