На моей памяти такое случалось, но редко.
– Да, конечно, – ответил я.
Она недоверчиво поглядела на меня.
– Знаешь, поговори с Винсоном о преступлении и наказании, – сказал я, не желая ее переубеждать. – Не мое дело, как люди на жизнь зарабатывают.
– А Стюарт человека убил…
– Послушай, если хочешь поговорить о Винсоне, лучше его сюда пригласить, – ответил я, глядя на людей, собравшихся небольшими группками на белом плато.
– Нет, рано еще, – прошептала она.
Я встал. Ранвей тоже поднялась и нерешительно произнесла:
– А тебе никогда не хочется, чтобы все в жизни было иначе?
– В тебе говорит сожаление.
– Сожаление? – недоуменно переспросила она.
– Ну, знаешь, это как при киднеппинге, когда требуется доказательство жизни…
– Как это?
– Когда ведут переговоры о выкупе, от похитителей обычно требуют доказательство жизни, хотят удостовериться, что похищенного человека не убили. Просят видеозапись или телефонный разговор. Доказательство жизни.
– Ну и что?
– Так вот, сожаление – это доказательство души, Ранвей. Если бы ты ни о чем не сожалела, то была бы не хорошим, а дурным человеком. И Винсон бы не сходил по тебе с ума. Сожаление – хорошее чувство. А когда оно утихает, то становится еще лучше. Оно обязательно утихнет.
Мы вернулись в центр плато, где к нам присоединился Винсон. Его улыбка напоминала пустынный пляж.
– Стюарт, мне надо поговорить с Идрисом, – сказала Ранвей. – Освобожусь через двадцать минут.
– Ладно, – с улыбкой кивнул он, провожая девушку влюбленным, щенячьим взглядом.
– Винсон, зачем ты сюда приехал? – спросил я.
– Меня Ранвей типа убедила. Они с Карлой долго разговаривали… Ох, а Карла – такой человек… Только я мало что понял из того, о чем она говорила.
– Мало – это уже много. Она очень умная.
– А как ты с ней познакомился?
– Она мне жизнь спасла, – ответил я. – Гляди-ка, уже костер разожгли. Давай там подождем.
– Хорошо, – согласился он.
Ученики готовили ужин, украшали алтарь перед вечерней молитвой. Я попросил их собрать тарелку сластей для настырного призрака и отнести ее Сильвано.
У костра пока не сидел никто. Мы с Винсоном устроились на ящиках, глядя сквозь языки пламени на Ранвей, которая беседовала с Идрисом в пятидесяти метрах от нас.
– Знаешь, я и сам хотел сюда приехать, – сказал Винсон. – Да, прими мои соболезнования. Лиза была замечательным человеком.
– Спасибо, – ответил я. – Спасибо и за то, что на поминки пришел.
– Не стоит благодарности. Мы польщены, что нас пригласили.
– Как Ранвей?
– Ну, не знаю… – Он задумчиво почесал щетину на подбородке, нерешительно подбирая слова, потом вздохнул и опустил руку. – Она горюет. Иногда мне кажется, ей нужен психотерапевт, чтобы она разобралась в своих чувствах, справилась с утратой… Хотя, по-моему, я ее лучше поддержу.