– Что конкретно тебе в этом так сильно нравится? – спросила она. – То, что мы сидим близко друг к другу, или то, что я сейчас не могу видеть твою расквашенную физиономию?
– То, что я сейчас не вижу твоего лица. И еще, да… то, что мы сидим близко друг к другу.
– Надо полагать… Эй, минуточку! Так это мое лицо является проблемой?
– Твои глаза, если быть точным, – сказал я, наблюдая за людьми, машинами и конными повозками, беспрерывно сновавшими перед входом в отель.
– А что не так с моими глазами?
Я ощущал ее голос всем телом – в тех местах, где мы с ней соприкасались.
– Когда я не вижу твоих глаз, это как если бы мы играли в шахматы и ты вдруг осталась без ферзя.
– Вот как?
– Именно.
– То есть я беспомощна и беззащитна?
– Не беззащитна. Но это умаляет твое превосходство.
– Мое превосходство?
– Да. Ты всегда им обладаешь при материальном равенстве.
– И это тебя заводит?
– Типа того.
– Потому что сам стремишься к превосходству над женщинами?
– Вовсе нет. Просто видеть тебя перед собой – это все равно что играть в шахматы, имея одного ферзя, когда у тебя их четыре, или восемь, или шестнадцать…
– У меня на доске шестнадцать ферзей?
– Да. Зеленых, как твои глаза. Шестнадцать зеленых ферзей. Но сейчас, разговаривая с тобой на байке, я не вижу ни одного из них. И мне это чертовски приятно. Это раскрепощает.
Мы помолчали несколько секунд.
– Так вот в чем фишка твоего разговора на байке?
– Это не фишка, а просто факт. Совсем недавно открытый факт. Сейчас твои ферзи упрятаны в коробку, и мне это в кайф.
– Да ты сам без короля в голове, горе-гроссмейстер!
– Может, и так.
– Мои глаза ничего не значат, – заявила она чуть погодя и не очень уверенно.
– Для меня твои глаза, как и твое сердце, означают абсолютно все.
Она замолчала, размышляя о чем-то.
– А для меня абсолютно все – это моя воля.
И после паузы повторила это так, словно выталкивала слова из своего тела:
– Моя воля – это все.
– Я согласен с Идрисом и тобой насчет воли, но меня больше интересует, на что эта воля направлена.
Она сменила позу, положив локти мне на плечи.
– Скажи, когда ты был в тюрьме, то есть в неволе, – медленно произнесла она, – тебе случалось хоть раз утратить свою внутреннюю волю?
– Случаи, когда тебя приковывают к стене и забивают ногами до потери пульса, тоже считаются?
– Возможно. Если ты при этом терял волю. Скажи, им удавалось хоть ненадолго лишить тебя воли?
Я задумался над этим. Вновь я плохо ее понимал и при этом не был уверен, что мне понравится то, что я в конце концов смогу понять. А на ее большой вопрос нашелся маленький ответ: