– И что с того?
Карла перевела взгляд на подошедшего к нам Абдуллу.
– Обрести покой и счастье очень трудно, – сказала она.
– Не понимаю, к чему ты клонишь.
– Как правило, счастье подает сигнал всем вокруг: «Просьба не беспокоить», – сказала она, – только это никого не останавливает.
– Но это же естественно: интересоваться делами людей, которые нам небезразличны, – возразил я. – Разве ты не этим занималась только что, разнося в пух и прах мой образ жизни?
– А разве ты не совал нос в наши с Ранджитом дела?
– Это каким же образом?
– Когда спросил, люблю ли я его.
Абдулла вежливо кашлянул.
– Пожалуй, я вас ненадолго оставлю, – сказал он.
– От тебя никаких секретов, Абдулла, – задержала его Карла.
– Зато у тебя секретов хватает, братишка, – сказал я с упреком. – Почему ты скрыл от меня возвращение Халеда?
– Можешь спускать всех собак на Абдуллу, но сперва ответь на мой вопрос, – потребовала Карла.
– Тогда напомни, о чем идет речь, а то я совсем запутался.
– Ты должен ответить на вопрос.
– Какой вопрос?
– Почему.
– Почему что?
– Почему ты меня любишь?
– Черт возьми, Карла! Ты самая непонятная из всех женщин, говорящих на понятных мне языках!
– Ладно, дай мне десять минут форы, – сказала она, усмехнувшись. – Нет, пятнадцать.
– Что еще ты затеяла?
Она вновь засмеялась, на сей раз громче.
– Я хочу предупредить Халеда о твоем визите, чтобы дать ему шанс исчезнуть, если он не захочет общаться. Уж ты-то знаешь, как это важно: иметь шанс для побега.
Она направилась к тропе на краю плато и вскоре исчезла из виду. Я остался на месте, давая ей четверть часа форы. Абдулла стоял рядом и смотрел на меня, готовый выслушать упреки. Однако я молчал – не хотелось выслушивать оправдания.
– Возможно… она права насчет Халеда, – произнес он наконец.
– И ты туда же?
– Если Халед взглянет на свой нынешний мир твоими глазами, он может потерять уверенность в себе. А мне он сейчас нужен сильным.
– Вот почему ты не сказал мне, что Халед вернулся в Бомбей?
– Да, это одна из причин. Чтобы защитить его маленькое счастье. Он ведь никогда не был особо счастливым человеком. Ты наверняка это помнишь.
Еще бы не помнить. Халед был самым угрюмым и замкнутым из всех известных мне людей. Все члены его семьи пали жертвами войн и массовой резни палестинских беженцев в Ливане. Горе и ненависть ожесточили его до такой степени, что слово «кшама» – «милосердие» на хинди – стало восприниматься им как самое страшное оскорбление.
– Я все еще не понимаю, Абдулла.
– Ты можешь повлиять на нашего брата Халеда, – сказал он серьезно.
– Как повлиять?