– П-право? – переспросил Салех.
– Это ничего, – сказал я. – Люди часто обращаются ко мне по таким поводам, Абдулла.
– Это неправильно, – проворчал он. – Как ты можешь общаться с теми, у кого нет ни достоинства, ни чести?
– Ч-чести? – пролепетал Салех.
– Салех, видишь ли, в чем дело, – сказал я. – Ты смотришь на туристов как на жертв, которых можно надуть и обобрать. А мы считаем, что к ним следует относиться с пониманием и заботой.
– Что?
Абдулла молниеносным движением схватил его за кисть.
– Простите, босс! Нечаянно вырвалось!
Абдулла разжал руку.
– Какое самое дальнее место, куда ты выбирался из Колабы за всю свою жизнь, Салех? – спросил я.
– Однажды я ездил посмотреть на Тадж-Махал в Агре, – сказал он. – Это далеко отсюда.
– Кто был с тобой в поездке?
– Моя жена.
– Только твоя жена?
– Нет, Линбаба, еще сестра моей жены, и мои родители, и мой двоюродный брат с женой, и все наши дети.
– Так вот, Салех, каждый из сидящих там людей достоин уважения больше, чем ты. Он один, без толпы родственников, отправляется на другой конец света с рюкзаком за спиной, забирается в самую дикую глушь или ночует среди людей, чужих ему по языку и религии.
– Но… это всего лишь туристы, обычные бродяги.
– Будда тоже был всего лишь бродягой, носившим все свое имущество с собой. Иисус был бродягой, Он провел годы в странствиях. Мы все бродяги, Салех. Мы приходим в этот мир с пустыми руками, потом несем по жизни какие-то вещи, но уходим все так же ни с чем. И когда ты отнимаешь радость у такого бродяги, ты отнимаешь ее у меня.
– Но я… я просто деловой человек, – промямлил он.
– Сколько ты им заплатил, Салех?
– Этого я не могу вам сказать, – пошел в отказ он, скорчив хитрую рожу. – Но могу сказать, что дал им не больше двадцати процентов. Готов отдать за двадцать пять, если возьмете.
Абдулла вновь цапнул его за руку. Я знал его хватку. Сначала это очень больно, потом станет намного хуже.
– Ты отказываешься сказать нам правду? – спросил его Абдулла и повернулся ко мне. – И с такими подлыми людишками ты имеешь дело, брат мой Лин? Я вырву и подарю тебе его лживый язык.
– Мой язык?! – пискнул Салех.
– Помнится, мне рассказывали, – молвил Дидье, – что одна воистину мерзкая женщина по имени мадам Жу использовала человеческий язык в качестве пуховки для пудры.
Абдулла позволил Салеху выдернуть руку, и тот кинулся прочь, забыв на столе фотоаппарат. Возникла пауза, во время которой мы, поочередно хмыкая, обдумывали этот инцидент.
– Пожалуйста, Абдулла, – сказал я, – не отрезай ему язык.
– А что ты предлагаешь ему отрезать?