— Хуже. Мы едем смотреть Пекин. — Мэй откинулась на сиденье. — Этот ворчун говорит, что в центре мы встанем на час. И пусть. Ты ведь не вернёшься сюда в ближайшие дни: начнутся репетиции, застрянешь в студии.
— А он согласился?
— За деньги все соглашаются, — Мэй пожала плечами. — Даже пекинские старики.
Машина нырнула в тоннель, вынырнула с другой стороны, и через двадцать минут перестроений город за окном сменился. Небоскрёбы кончились вдруг, будто кто-то переключил передачу; пошли дома пониже, деревья, пешеходы у перехода, велосипеды, пристёгнутые к оградам.
— Вон там улица Гулоу, — Мэй ткнула пальцем влево. — Старый Пекин. Хутуны, лапшичные, чайные домики. Там до сих пор живут старики, которые помнят Мао Цзэдуна.
Алиса вглядывалась в переулок, мелькнувший между домами, как щель между зубами. Узкий, тёмный, с красными фонариками и проводами, свисающими гирляндами. Пахло оттуда жареными каштанами и чаем. У входа в переулок на табурете сидел старик в майке и что-то жевал, глядя на машины, как на реку. Рядом с этой жизнью небоскрёбы казались пришельцами из будущего.
Потом был проспект Чанъаньцзе, широкий, как взлётная полоса, и стена Запретного города: длинная, красная, с золотыми гвоздями на воротах. Алиса читала про это место в школе, на уроке географии, и тогда ей казалось, что это сказка. Теперь сказка была в двадцати метрах, за стеклом такси. Стена шла и шла, и всё не кончалась.
— Там жили императоры, — прошептала она.
— Ага. А теперь там туристы, — Мэй пожала плечами. — Но место сильное. Если встать у ворот в полночь, можно услышать, как поёт нефрит.
— Что поёт?
— Нефрит. Камни. В древности верили, что нефрит поёт, когда происходит что-то важное. Судьба, любовь, смерть — всякое такое. Красиво же?
— Красиво, — согласилась Алиса. Про нефрит она не знала. Она знала про стекло, и этого ей хватало.
Перед ними вырос лес небоскрёбов. Стекло, сталь, этажи, уходящие в низкое небо, и между ними мосты, переходы, эстакады. На фасадах горели экраны: часы, молоко, певец с надменным взглядом, анонс шоу талантов. Певец мелькнул и пропал, но Мэй дёрнулась.
— Опять он. YongHeng. Куда ни плюнь — Вечность.
— Ты уже плевала?
— Я не плюю, я восхищаюсь. Слушай...
— Не хочу, — Алиса помотала головой. — Я устала. И он мне никто.
— Ладно. Но ты ещё передумаешь. Они все передумывают.
— Все — это кто?
— Все, кто сначала говорит «я устала», — Мэй засмеялась и показала пальцем в окно. — Вон, видишь две башни, будто штаны? Это телевидение. В народе так и зовут, «Штаны». А вон та, с блестящей крышей, торговый центр. Там на верхнем этаже каток, представляешь? В Пекине, на двадцатом этаже, лёд.