В стекле отражалось его лицо: скулы, тени под глазами, линия подбородка, где под слоем тона прятался старый шрам. Утром визажист замазывал его минут двадцать, втирал крем подушечками пальцев и приговаривал, что зритель любит живые лица. Юн тогда промолчал. Живое лицо зрителю не нужно, зрителю нужен YongHeng.
Пентхаус был идеальным и мёртвым. Белые стены, серая мебель, абстрактная картина над диваном — мазки красного и чёрного, похожие на крик. Ни одной личной вещи, кроме ноутбука и пары книг, которые он возил с собой годами, но так и не прочитал. Клининг приходил трижды в неделю, и после него в квартире не оставалось ничего, что указывало бы на человека: ни чашки на столе, ни полотенца на спинке стула, ни крошки на мраморе. Иногда он думал, что его жизнь стала похожа на это жилье: дорого, стильно и пусто.
5.2. Сестра
Он опустился на диван и прикрыл глаза. Снова всплыл сегодняшний сон: храм, бабушка, тишина вместо голоса. Ему снилось, что он маленький и сидит на полу, поджав ноги, а бабушка рядом перебирает чётки, и дождь стучит по рифлёной крыше. Он хотел сказать ей что-то важное, самое важное, и не мог: голоса не было, только дождь. Он открывал рот, и оттуда не выходило ни звука. Юн вздрогнул и открыл глаза. Потянулся к телефону, чтобы отвлечься, но телефон зазвонил сам.
На экране высветилось: Лан.
Он смотрел на это имя, пока трубка не дёрнулась второй раз. Потом вздохнул и провёл пальцем по экрану. Он любил сестру. Но каждый разговор с ней требовал сил, как съёмки или интервью.
— Да, Лан.
— Братец! — голос сестры ворвался в тишину, как сирена. — Ты где пропадаешь? Я тебе три раза писала, ты игноришь. Это свинство, Юн! Я, между прочим, твоя единственная родственница!
— Я был в самолёте. И в аэропорту. И в пробке. А теперь я дома и хочу спать.
— Дома? Ты называешь этот стеклянный аквариум домом? — она фыркнула. — Нет, мой дорогой, дом — это там, где семья. А семья — это я. Всё, не спорь.
Он не стал спорить. Откинулся на подушки и приготовился слушать. В трубке шуршал шёлк, постукивали каблуки, позади играла музыка, и кто-то громко смеялся. Лан не умела говорить, не двигаясь.
— Ты там на приёме? — спросил он.
— На открытии бутика. Скука смертная. Все пьют шампанское и делают вид, что им интересно. — Она понизила голос, будто заговорщица. — У меня уже щёки болят улыбаться. Так что не спорь со старшей сестрой, у неё стресс.
Их родителей не стало, когда Юну было шесть, а Лан — десять. Отец погиб на заводе: что-то упало, что-то оборвалось, приехали чужие люди и привезли деньги, которых хватило на похороны и на два месяца жизни. Мать умерла через год, тихо, во сне. Врачи сказали: сердце. Юн потом много лет думал, что сердце у неё просто разучилось биться без отца.