Алиса смотрела на него сквозь чужие затылки и злилась на себя за то, что тоже смотрит. Ей вдруг захотелось, чтобы он споткнулся. Просто споткнулся, здесь, при всех, и на секунду стал таким же, как остальные.
— Да отойдите вы... — буркнула Алиса, пытаясь протолкаться.
В этот момент произошла глупость. Какая-то фанатка толкнула другую, та пошатнулась, и живая волна прокатилась по толпе, заставив охрану сжать круг. Один из охранников выбросил руку, чтобы расчистить проход, и его плечо задело Алису. Она пошатнулась и чуть не упала. Пол качнулся и оказался близко, совсем близко; она успела схватить Мэй за рукав и удержалась.
— Эй! — возмутилась она, но её никто не услышал. Собственный голос утонул в общем рёве, как камешек в прибое, и от этого стало обидно до слёз. Её толкнули в чужой стране, в первый же час, и никто даже не обернулся.
Ван Юн в этот момент как раз проходил мимо. Он услышал возглас — резкий, высокий, почти стеклянный, — и инстинктивно повернул голову.
Девушка. Бледная, растрёпанная, с огромными, округлившимися от возмущени глазами и тёмными тенями усталости под ними. Русская, судя по всему. В мятой джинсовой куртке. Стоит, злится, что-то говорит подруге-китаянке.
Девушка как девушка. Злая, уставшая, стоит в проходе и мешает. Таких в этом зале триста человек, и каждой что-то от него нужно. Ван Юн скользнул по ней взглядом, отметил смятую куртку, растрёпанные волосы, и пошёл дальше, к выходу, где его ждала машина.
Взгляд — пустой, раздражённый. У него. У неё — тоже.
Их глаза встретились на секунду. Не больше. Глаза у неё были светлые, зимние, и такие же уставшие, как у него самого. Вот и всё, что он успел отметить, прежде чем она отвернулась.
— Долбаные звёзды, — пробормотала Алиса по-русски и отвернулась, потянув Мэй за рукав. Она сказала это громче, чем собиралась, и собственный голос показался ей злым, чужим. Злость была удобной, она держала на ногах. Под ней лежало другое, тянущее и вязкое: она страшно устала, и плакать хотелось от того, что в этом городе её никто не ждёт, кроме одной девочки с фломастерным плакатом. — Пошли, обойдём через другой выход. Ещё не хватало из-за какого-то певца застрять в аэропорту минут на двадцать.
Ван Юн не расслышал слов, но уловил интонацию — колючую, невосторженную. И ему вдруг стало почти весело. Почти. Впервые за день кто-то посмотрел на него не с обожанием, а с раздражением. Странно. Освежает.
— Кто-то не в восторге от тебя, брат, — хохотнул менеджер, перехватывая его взгляд.
— Да пофиг, — бросил Ван Юн, натягивая очки обратно на нос. — Поехали уже. Я спать хочу.