Узнав об его отъезде из Стокгольма, поспешили вернуться и прочие «временщики». На делёж наград, как и добычи, опаздывать чревато, не то лучшие куски не достанутся. Последнего из них, господина Милюкова, встречал на отчего-то пустующем перроне Николаевского [46] вокзала сам Голицын.

— Ба-а, а вот и господин Арамис, последний из мушкетёров, — приветствовал он его. — Теперь все в сборе, — и, сделав шаг в сторону, предложил стоящему за его спиной человеку в форме жандармского генерала:

— Прошу, Константин Иванович. Действуйте.

Тот коротко кивнул Голицыну и сухо заявил приехавшему:

— Господин Милюков. Согласно указа императора Алексея Николаевича вы арестованы. Вот ордер. Извольте ознакомиться.

— Как⁈ — оторопел тот от неожиданности. — Но… за что⁈ Здесь какая-то ошибка! Чудовищное недоразумение!

— Увы, никакой ошибки, — невозмутимо поправил его Глобачёв, — поскольку точно установлено, что на протяжении ряда лет ваши выступления в Думе приносили весьма существенный вред Российской империи. Равно как и ваша деятельность в составе Временного правительства. Следовательно, по законам военного времени…

— Позвольте, но господин Виленкин в своём интервью заявил, что никто за семнадцатый год не сделал больше для страны, нежели Александр Фёдорович? — возмущенно обратился Милюков к Голицыну. — После чего заметил, что и мы, дескать, тоже изрядно потрудились.

— Ах, во-от в чем дело, — протянул тот. — Увы, в текст по вине некоего журналиста, — и он покосился на стоящего рядом невысокого светловолосого человека в круглых очках, — вкралась маленькая неточность. Любезнейший Иван Лукьянович, хоть и профессионал каких мало, тут сплоховал и упустил одно слово. На самом деле господин Виленкин сказал, что никто в семнадцатом году не сделал больше для развала Российской империи, нежели Александр Фёдорович. Ну а далее упомянул и про ваш вклад в сей развал. Поэтому… — развёл он руками.

— Вы хотите сказать, будто Керенского тоже…

— Само собой, причём самым первым. Сразу по приезде. Ведь его вклад в постигшую страну катастрофу наибольший. Но с ним всё понятно. За один лишь призыв совершить в России то, что совершил Брут во времена Древнего Рима, то есть прямое подстрекательство к цареубийству [47] , приговор можно предсказать загодя: верёвка. К тому же, так сказать, в довесок к прочему, Александр Фёдорович обвиняется в организации покушения и убийства генерала Крымова.

— Он же застрелился…

— Ныне гражданин Керенский, припёртый к стенке, уже сознался, что выстрел в Крымова произвел его порученец. Якобы в ответ на пощечину Александру Федоровичу. Однако бывший министр-председатель по своему обыкновению и тут солгал, ибо следствие располагает иными данными. Впрочем, как бы там ни было, на окончательный приговор в отношении гражданина Керенского это мало повлияет.