— За что⁈ — охнул Гальдгоднер, почти поднявшийся с пола, но от услышанного так и застывший на четвереньках.

— Скорее, почему, — поправил его Виталий. — Поясняю. В столь тяжкое для страны время каждый человек должен чем-то пожертвовать для её блага. Одни — кровью и жизнью, а у таких как вы вклад иной — деньги. Впрочем, — он задумчиво посмотрел на банкира. — А ведь вы с Россией-матушкой вполне можете рассчитаться иначе. Сдаётся, возраст у вас вполне подходящий, здоровье цветущее, и если вы встанете в солдатский строй…

— У меня грыжа! — завопил Моисей.

— Почём платили? — деловито осведомился Голицын.

— Дорого, поди? А главное — напрасно. Поскольку через три дня придётся пройти повторное обследование, и оно, уверен, развеет ваше беспокойство насчёт пошатнувшегося здоровья. Определим вас, с учётом необыкновенной пронырливости, в разведку — и вперёд, за солдатскими Егориями, рядовой Гадгоднер.

— Гальд… — робко пискнул банкир.

— Гальдом вы станете для меня, когда вернётесь с фронта. Если вернётесь, разумеется. Разведка — штука опасная, всякое может случиться. Но коль останетесь в живых, я вам по возвращении даже руку пожать не побрезгую, ей-богу. А пока Гад. Так… честнее.

— Вы… вы… антисемит! — вякнул у самой двери «Гадгоднер».

Виталий добродушно улыбнулся и проникновенно произнёс:

— Если вам от того станет легче, могу сообщить, что будь на вашем месте Иван Иванович Иванов, он получил бы точно такой же отлуп. А сейчас пошёл вон, мерзавец, пока я не…

Договорить он не успел. «Гадгоднер» не просто исчез — испарился.

— Лихо вы с ним! Пожалуй, вашей суровости и генерал Батюшин позавидовал бы, — уважительно покачал головой довольный Покровский.

— С такой мразью только так и надо, — скривился Голицын. — Кстати, имейте в виду, Николай Николаевич, я ведь отнюдь не шутил, когда предложил вам на следующем заседании обсудить особые условия для коммерческих банков. Всех немедленно прогнать через перерегистрацию с проверкой реальности уставного капитала и обязательным требованием, чтобы не более половины его составляли казначейские билеты нового образца, а остальное — золотые империалы. Ну и касаемо обмена подумайте. Может стоит снизить для них планку.

— Не один к десяти, а ниже? — оторопел Покровский. — Как для деревни?

— Ну что вы, — улыбнулся Виталий. — Я имел ввиду не один к ста, а хотя бы к пятидесяти. Ниже и впрямь ни к чему. Правильно мне про них работяги говорили: кому война, а кому мать родна. Ну ничего. Теперь я их усыновлю. Буду для них одновременно и отчимом, и мачехой. И в самом скором времени, обещаю, эти говнюки Золушке позавидуют, — мстительно пообещал он.