— Хочу домой, — резко перебила она. — В Казань. Где меня не держат взаперти, как медведицу в зверинце.

Я вздохнул, покачал головой. Отпустить сейчас её в Казань, означало отправить на верную смерть. Вряд ли Сахиб-Гирей будет рад «неожиданному воскрешению» своей пятой жены.

— В Казань? — я усмехнулся, поправляя рукав пиджака. — Чтоб тебя там на кол посадили за «предательство»? Или голову с плеч долой, как твоего первого мужа? Нет уж, хатун, побережём тебя пока.

Сююмбике резко повернулась ко мне, глаза сверкали, как сабли в лунном свете:

— Лучше смерть с честью, чем жизнь в позолоченной клетке!

— Ох, уж эти татарские поговорки, — вздохнул я,

За окном раздался звонкий детский смех. Мы оба невольно повернулись к окну — Тимур и Аяз гонялись за дворовым псом, их румяные щёки пылали ярче углей в костре. Сююмбике вдруг дрогнула, в её взгляде мелькнуло что-то тёплое.

— Вот видишь, — тихо сказал я, — они счастливы. Живы. А что было бы, окажись они сейчас в Казани?

Хатун сжала кулаки, её ногти впились в ладони:

— Ты… ты используешь детей как щит!

— Нет, — я вздохнул и посмотрел на неё внимательно. — Я их использую как зеркало. Чтобы ты наконец увидела правду. Сахиб-Гирей бросил их на смерть, а мы спасли. Кто тут зверь, хатун?

Сююмбике вдруг странно улыбнулась:

— Ты думаешь, я не понимаю? Весь этот спектакль: спасённые дети, пироги… Ты хочешь, чтобы я рассказала своему народу, каким «добрым» государем ты оказался!

Я задумчиво покрутил пальцами:

— А что плохого в правде? Да, ты у нас в гостях. Да, не по своей воле. Но разве тебе здесь плохо? Разве дети не живы-здоровы?

— Это низко, — прошептала она. — Использовать детей…

Я откинулся на спинку кресла:

— Хатун, давай начистоту. Сахиб-Гирей уже объявил тебя мученицей. Твой «последний взгляд» уже несколько часов висит со всех экранов Казани. А теперь представь — вдруг появляется живая Сююмбике, которая рассказывает, как русские царь её… пирогами кормил.

Она резко встала, шаль соскользнула на пол:

— Так вот твой план! Опозорить меня перед своим же народом! Чтобы сказали — смотрите, пока мы горевали, она там пировала!

Я медленно поднялся, поднял шаль и бережно накинул ей на плечи:

— Нет. Чтобы сказали — смотрите, пока ваш хан лгал о её смерти, русские сохранили ей жизнь.

По щеке Сююмбике скатилась слезинка. Вот чего никогда не любил, так это женских слёз. Но понимаю, что принятие истины без перелома себя не проходит. Сююмбике и прочим говорили одно, а по факту оказалось совершенно другое. И лживость хана она прочувствовала на своей шкуре.

Да, кто-то скажет, что это всего лишь дезинформация, но… Эта дезинформация будет легко разрушена правдой.