— И поэтому на штурм пошел.
Князь кивнул и крепко приложился к выпивке:
— Дурак я был, не знал ничегошеньки… Сотники вразумляли, а я все на своем стоял. А как увидал, сколько на стенах да воротах полегло… Ведь поначалу радовался! Возгордился, как ловко я того рыцаря на коне разрубил! Кровь с клинка сойти не успела, а мыслями я уж в чертоге, перед братками бахвалюсь! А как обернулся назад… И осенило меня, почему сотники от штурма отговаривали. Понял, что значит «кровью умоемся». В побасенках за кружкой о таком не вспоминают.
— Ну и?
— Ну и почему он сдаться не мог? Видел же, сколько нас! Уж половина рати осталась, но их же и того меньше было! А Куролюб уперся! В тупике забаррикадировался! Лучники у него еще, падлюки, меткие… А что мне оставалось? Снова людишек на убой гнать⁈ Нет уж! Ратники по счету, зато огня без счету…
Так понимаю, тупик, где забаррикадировался Грисби во время штурма — старый район. Злачное место с шалашами, хибарками и полуразваленным клоповником. Полагаю, до появления северян этот райончик был куда гламурнее…
— Я же не знал, что там столько мамашек с детишками! Почем мне было знать, что полгорода в тупике укрылось⁈ Что они настолько нас бояться, что от гвардейцев ни на шаг не отходят⁈ Как утята, чтоб их!
Откуда, откуда… И правда, откуда младшему сыну Великого князя знать, что простые люди до усрачки боятся огромных бородачей, что выламывают ворота?
— Улицы узкие, дома выстроены плотно. Засуха еще… Полыхнуло люто. Никогда не забуду, — вонь, визги, и этот… Хруст. До корки запеклась, веришь? Сама махонькая, мельче твоей герцогиньки! Я похоронить велел, — ее к могиле тащат, а она хрустит! На каждом шагу! Как шкварка какая! Как кабан на вертеле… Два дня пожар не унимался. Уж сколь я о дожде мечтал, сколько к предкам взывал…
Князь все продолжал свою сумбурную исповедь. О том, как он все же выкурил Аарона из укрытий, как оттеснил его войска с узких улиц к площади, как окружил и поставил перед выбором — капитуляция или разорение всего города. Уже начав резню, он не видел иного выбора, кроме как идти до конца.
Но я особо не вслушивался. В моих мыслях исполинская тварь снова пробовала воздух раздвоенным языком. Лошадиная голова, туловище, усеянное женскими половыми органами. Отчаянно визжащая богомерзкая пасть. Любящая делать «хрусть».
Боящееся воды чудище, что таилось в резиденции князя. Потусторонняя нечисть с гибелью которой на смену аномальной жаре пришли долгие холодные ливни…
Какое отношение это паранормальное явление имело к сгоревшим заживо гражданским? Причем тут клешни? Почему оно явилось на свет именно в тот день? Из-за синевласки? Из-за страха перед ее «мощной струищей»?