влюбленной лужицей у его ног. Вот что самое противное и постыдное. — А… Я кашлянула, желая прояснить вопрос, все ли мои мысли он прочитает. И тут же осеклась, беспомощно ощутив, как меня бросило в жар. Ох, нет! Как же стыдно про это сказать! — А-а? — с издевательской интонацией переспросил Патрик. Он сидел напротив меня. Такой красивый. Такой невозмутимый, такой… Влекущий. Даже несмотря на все обстоятельства, которые были более чем печальны. — Катрина, если ты откажешься от ментального допроса, то тебя немедленно отправят в тюрьму, — сурово предупредил Патрик, так и не дождавшись от меня какой-то реакции. И тут же, перехватив мои руки, сжав их до боли. — Да сколько тебя можно убеждать, Катрина, просто покажи свою память! Я верю, что ты не убийца! Иначе, уж поверь, говорил бы с тобой сейчас не здесь, а в Даресе. И я сдалась. Пусть препарирует мои мысли. Собственно, а почему нет? Просто потом уже я не смогу спокойно посмотреть ему в глаза. Потому что он узнает, о чем я думаю при каждом взгляде на него. — Ты меня возненавидишь, — тоненько вздохнула я. — Почему ты в этом настолько уверена? Взгляд Патрика тут же встал ледяным, а на виске отчетливо прорисовалась тоненькая синяя венка. — Потому что… — огрызнулась я. Патрик выразительно изогнул бровь, и я ядовито добавила: — Это немного неприлично. Тебе так не кажется? — Нет, не кажется, — парировал Патрик. — Поверь, Катрина. Я видел такие жуткие мысли, что ты даже представить не в силах. Путешествовал по самым мрачным и темным закоулкам подсознания закоренелых преступников. И я искренне не понимаю, почему ты так упорствуешь. Сильно сомневаюсь, что ты сумеешь меня хоть как-то удивить. Что-то не верится, что по ночам ты охотишься на детишек и жестоко убиваешь их. А ведь и такое я тоже обнаруживал при ментальных допросах. Причем имел несчастье лицезреть все произошедшее в малейших тошнотворных подробностях. Бр-р! Я украдкой поежилась, ощутив, как колючий холодок пробежал по позвоночнику. Даже думать не хочу, о чем Патрик говорит. Страшно представить, в какие глубины человеческого безумия ему приходилось заглядывать по долгу службы. — Так чего ты боишься. Катрина? — терпеливо повторил Патрик. «Того, что ты увидишь, насколько сильно я в тебя втюрилась». Но признание, понятное дело, так и не сорвалось с моих губ. — Делай, что должно, — вместо этого сказала я. Устало откинулась на спинку стула. Сцепила пальцы в замок. И опять между нами воцарилось хрупкое хрустальное молчание. Любой звук — и все взорвется мелкими, но ранящими