Потому в Содружестве уже не было полноценного государственного аппарата. Только его полицейская часть.
Даже военная — отдана на откуп самодуру Локьё, движимому какими угодно, но только не государственными целями.
Локьё, этот проклятый урод, не хотел воевать. И не хотел править так, как это понимали в Империи.
Здесь всегда были уверены, что даже лидеры сект, клубов и псевдонаучных союзов прежде всего стремятся пристроить к государственному аппарату насилия свой небольшой аппаратик.
Всё остальное — слова.
Таким образом, идиомы: прогресс, развитие, процветание, государственная политика, народное благо и иже с ними лучше вообще не употреблять всуе, чтобы не смеяться на серьёзных мероприятиях. Ведь постоянно смеяться невежливо.
Вот и сейчас Хайлик Абрамович по-отечески доверительно рассказывал Дьюпу, где нужно видеть интересы экзотианского и смешанного населения Юга, а там и всего остального его населения.
При этом он был исполнен имперского патриотизма, и привык полагать, что защищает не интересы власть имущих, а интересы чистокровных имперцев.
Человек вообще склонен обманывать сам себя. Это тоже в его природе — отодвигать неприятные истины в самые глухие отделы памяти.
Дьюп молчал и был эмоционально непроницаем, как обычно за ним и водилось.
Его эмоциональная сдержанность была сродни вежливости. Ведь и в самом деле невежливо смеяться такому большому чиновнику в лицо.
Но чиновник не чуял в лендслере чужака.
Чуйка у имперцев была подпорчена так сильно, что уже и не поймёшь, к одной ли породе относятся теперь северяне с одной стороны и экзоты с южными имперцами — с другой?
Да, чиновник ощущал в присутствии лендслера дискомфорт, но приписывал это навязчивому запаху озона и харизме, присущей всем боевым офицерам.
Она же — клеймо убийцы, печать зверя в глазах изнеженных непрямым умерщвлением себе подобных.
Колин казался Хайлику Абрамовичу излишне мрачным и грубо сделанным, прямолинейным и тяжеловатым.
А ещё… несколько недостаточно отмытым от крови.
Замминистра не связывал присутствие гостя с внезапной потливостью и бурчанием в животе. Ему казалось, что всему виной был слишком поздний и экзотический ужин.
— Позволь предложить тебе кофе? Насколько я помню, на вашем Юге так и не нашлось планет, где могла бы произрастать настоящая земная арабика?
Колин едва заметно качнул головой, но Хайлик Абрамович не распознал отказа и списал молчание лендслера на общую скованность.
— Я рад, — продолжал солировать он, — что ты решился сменить, наконец, этого старого зануду… Как его, я забыл? Медис? Мергис? Своего зама?