Это было неправильно. Несправедливо. С ним нельзя поступать так!

Он несся по коридору и все, попадавшиеся ему на пути, казалось, оглядывались и смеялись в спину.

Аний влетел в свою каюту, а не в капитанскую, где он с удовольствием торчал последнее время, и заперся изнутри. Ему казалось, что Домато придёт и попытается вытащить его отсюда.

Но никто не пришёл.

К вечеру юный эрцог усвоил, что бывают пытки неизведанностью и одиночеством.

В полёте была доступна только корабельная связь, и ему не с кем было даже поговорить.

Он пытался читать. Пытался написать письмо отцу, но не сумел побороть стыда.

Пытался написать друзьям, но тоже не находил слов, чтобы пожаловаться или спросить совета.

Да у него и не было друзей, которым он мог бы доверить такое сильное переживание. Раньше он мог бы довериться Домато, но теперь…

Наконец он просто очень захотел есть. Вызвать стюарда казалось ему верхом глупости — стюард и был, по его мнению, главным врагом и зачинщиком этого беспредела.

Пришлось пробираться в столовую самому, через силу отвечая на приветствия членов экипажа и свитских. Анию казалось, что все усмехаются про себя, здороваясь с ним.

Голод тем временем пропал, оставив боль и тяжесть в желудке.

Он не дошёл до офицерской столовой, вернулся, снова запер магнитный замок.

Уснуть, однако, не смог. Только часа за два до утреннего сигнала задремал ненадолго, и тут же был выброшен из сна.

Не корабельной сиреной. До неё ещё оставалось достаточно времени, чтобы одеться, умыться, почистить зубы. И ещё постоять в полутьме коридора, дожидаясь, когда же зашипят раздвижные двери, замыкающие по ночам корабельные сектора, и разгорится свет.

Потом он быстро пошёл по центральному коридору. И чем быстрее шёл, тем явственнее растягивалось время.

Доктор был у себя. Он, не спрашивая, открыл дверь в смотровую, и Аний был благодарен ему уже за это.

Мальчик ещё пытался думать, кто именно был виноват больше во всей этой истории, он или стюард, потом розга свистнула, и мысли о мести тут же пропали.

За пять или десять минут он пережил заново вчерашние страх и ярость, потом — стыд, сожаление.

Но порка прекратилась только тогда, когда он обессилел и чувства ушли все.

Домато спокойно поставил прут в вазу. Он ничего не сказал, но Аний понял, что это не конец.

Он действительно сорвался второй раз, наверное, дня через три. И в этот раз было гораздо больнее, потому что прошлые синяки ещё не прошли, да и он знал уже, что будет долго и больно.

Но на этот раз его отпустило. Он понял, что может справляться с собой, и что источник его ярости прежде всего в нём самом.