Я помрачнел. В трех фразах рассказал, что Душка предложил мне сдаться, манипулируя жизнью Леса. Связаться с кем-либо он мне возможности не давал. «Корона» легко глушила шлюпку.
— Свинья, — сказал Мерис. — А мальчик?
— Мальчик погиб. Я видел. А вот где Лекус? Просил ребят обыскать «Корону», но пока, ты же со мной сидишь, ни слуху — ни духу…
— Я верю Лекусу, — сказал Колин.
— Значит, не найдём, — я наелся и откинулся на спинку кресла. Голова сразу потяжелела. Я понимал, что Мерис нахально увёл меня от разговора о «генетический войсках», но ловить его на слове не хотелось. Устал.
— Сутки, Колин, — сказал я. — Потом — делай с «Плайтой», что хочешь.
— Могу и двое. Что задумал-то?
Лендслер смотрел на меня профессиональным тяжелым взглядом. «Давил». Мне очень не хотелось отвечать, но выбора он мне не дал. Я вздохнул.
— Я поговорю с эрцогом. Может быть… Да не знаю я! Просто чувствую, что надо поговорить.
— Тогда отдохни сначала. Это не совет, это — приказ.
Я чуть пошевелил плечами, устраиваясь в кресле удобнее, но тут же меня буквально по башке ударило. У меня же Дерен в ангаре! И никто, кроме меня, его оттуда не выковыряет.
Я встал. Сытая собака радостно упала на спину, пришлось наклоняться и чесать пятнистое щенячье пузо. Удивительно, как Кьё была привязана ко мне, хоть и выпадало нам пообщаться совсем нечасто.
— Да уж, отдохнёшь тут. Пошли, Кьёша.
Кьё подскочила и затрусила к дверям.
— Ты куда, чумной? — весело спросил Мерис.
— В ангар, у меня там пилот сидит запертый в шлюпке.
Нет, не возьму я с собой больше никого к Плайте. Дьюп же летает без второго пилота. Хватит уже чужими жизнями рисковать.
Солент-эспилер Содружества «Крематор», флагман регента дома Аметиста Бгоро лорда Тауэнгибера
— … а вызова всё нет, — регент дома Аметиста лорд Тауэнгибер бросил в рот жвачку. Содержащийся в ней лёгкий наркотик хорошо снимал возбуждение.
Реййем барон Пфайфер принципиально не употребляющий наркотики, развлекательную литературу и женщин, относя всё вышеперечисленное к субстанциям, одурманивающим сознание, демонстративно поморщился.
Он раздражённо рявкнул на дежурного и уставился в экран общей связи.
Экран сиял голубизной, как мысли извращенца.
— Адабаэ та мара нэ тэ, — раздражённо пробормотал барон с жутким провинциальным акцентом, от которого не сумел избавиться ещё никто из его многочисленной родни.
Фраза в примерном переводе на имперский стандарт означала: «Чтоб сдохли и провалились все те кто».
На экзотианском фраза имела вполне законченное значение, однако при её адаптации для других языков и культур возникали определённые трудности. Дело в том, что «все те» — на имперском стандарте — всего лишь, кто «не эти». А по-экзотиански «все те» — обязательно не наши, а значит, гады и предатели.