Раньше я бы позволил какой-нибудь девушке себя завести. Сейчас… Сейчас только смотрел на них.

Хэд! Да ведь солнце уже садится! Малую пора купать!

Я резко развернулся и двинул в глубину сада к дому Айяны.

Поселили меня сначала в общаге, куда уходит жить от родителей повзрослевшая молодёжь. Но вчера Айяна выяснила: по ночам мне снится совсем не то, что ей бы хотелось, и взяла меня к себе в дом.

Сны мне и, правда, приходили здесь странные: я постоянно куда-то бежал, опаздывал, вокруг гибли люди, и я не успевал ничего сделать. Просыпался в поту и снова проваливался в такой же бред.

По заведённому в храме порядку полагалось рассказывать своему наставнику всё, даже сны. Я и рассказал по глупости. И Айяна тем же вечером вошла в нашу спальню, где кроме меня валялись прямо на полу, но не без удобных матрасов, ещё восемь парней, крепко взяла за руку и повела к себе.

Обсуждать она свои намерения со мной не собиралась, хотя к мужской компании я был более привычен. А вот в условно родительском доме мне приходилось спать последний раз лет в девятнадцать, когда прилетал на каникулы (если не считать дом фермера в Белой долине). Но — кто бы меня спрашивал?

Тоо тоже квартировал у матери. Сначала нас обоих отправили мыться, хоть мы были ещё мокрые — оба пришли с пляжа. Потом…

Потом Айяна расчёсывала волосы Тоо и разговаривала с ним перед сном. И вдруг подошла с этим же ко мне. Сказать, что у меня шерсть дыбом встала — это вообще ничего не сказать. Но что я мог сделать?

Она усадила меня на стул и стала расчёсывать, а потом — просто гладить по голове! Я еле дождался, пока уложит в постель, накроет почти невесомым — здесь по ночам тепло — одеялом.

Напоследок она что-то сказала мне. Не по-экзотиански. Или не совсем по-экзотиански. В общем, ничего я не понял. Но более противоречивых ощущений давно не испытывал.

Хотел поговорить с Тоо, но тот уже спал. И у меня все мышцы словно налились свинцом, а потом стали растворяться в воздухе. И я уснул.

В общем, сегодня я тупо нервничал, опасаясь того, что будет вечером.

Но малую нужно было искупать. И отказать себе в этом удовольствии я тоже не мог.

Росла Пуговица стремительно. Я прекрасно помнил, как она выглядела при рождении и, вернувшись на Къясну, просто растерялся, увидев совершенно другое существо: белокожее, толстенькое, нахальное и довольно бодрое.

Конечно, большую часть суток девочка спала, она была слабее обычных детей, но во время бодрствования проявляла удивительную активность для такого беспомощного существа.

Головенку держала плохо, видела, наверное, тоже плохо, но прилагала к этим занятиям фантастическое усердие. И любопытная была — жуть.