Он попытался прогнать злость. Начал делать упражнение на релаксацию. Вроде бы успокоился, но ещё с минуту или две испытывал жжение и холод во всём теле.

Его трясло, зубы стучали, и он не мог ничего сказать.

— Вот так арктор и действует, — спокойно констатировал эрцог, наблюдая за побочным сыном. И непонятно было — сам он только что «прикасался к боли» или был настолько равнодушен, что «мотыльки» не сработали? — Голод… Ты ещё чувствуешь его, Рико?

Энрихе помотал головой: ничего, кроме боли и холода он сейчас действительно не ощущал.

— А что ты чувствуешь? — эрцог уставился на него с равнодушием патологоанатома. — Недовольство, что я приказываю тебе вот так проводить время?

Энрихе снова энергично помотал головой, но на этот раз соврал, и обрадованные «мотыльки» устремились к нему, словно намагниченные его желаниями.

— Ну, и это чувство сейчас придёт, — скривил губы эрцог.

Энрихе его не слышал — в ушах звенело от боли, и Локьё взмахом руки выключил прибор. И даже подождал, пока побочный сын снова начнёт дышать.

— Ты знаешь, ЧТО ты должен делать с желаниями и чувствами, — объявил он, как ни в чём не бывало. — Помни: за тобой наблюдают не только приборы, но и люди. Если ты что-то простишь сам себе — то ни арктор, ни его разработчики жалости не знают. Чувства или контролируются тобой, или подчиняют тебя, окуная в лёд. Работай. Если испытание будет удачным, мы вместе разберём с тобой вечером запись твоих действий. На первый раз, напоминаю: я оставляю тебя здесь на час. Надеюсь, ты уже достаточно взрослый мальчик.

Энрихе смотрел на закрывшуюся дверь, и в душе его поднималась незнакомая темная волна — смесь ярости, страха и безысходности.

Маленькие механические твари роились вокруг него. И даже если ему удастся их обмануть, за ним наблюдают ещё и живые… твари.

Иннеркрайт вспомнил про испытание арктором, но в нём уже ничего не дрогнуло.

Самовоспитание — штука так или иначе полезная, даже если методов ты не принимаешь.

Да он и не жалел уже о принятом решении погрузиться в пучину аристократического бреда. В доме отца Энрихе получил доступ к тому, что никогда не смог бы изучать, будучи «никем»: к паутине и занятиям с мастером, открывшим ему Вселенную.

Все остальное — было только платой, только инициацией, которую следовало перетерпеть. И то, что он узнавал теперь, стоило всех принесенных им жертв.

Он моргнул. Память выкинула его из реальности.

В боксе, где лежал отец, всё так же навязчиво пахло медикаментами. Так же моргали глазки́приборов.

Отсутствие даже намёка на роскошь поражало Энрихе в личных помещениях эрцога на «Леденящем». Он видел наземные апартаменты дома Сапфира — они были более, чем роскошны.