Сегодня утром в доме стояла тишина. Папа рано ушел на работу. После ссор с мамой он старается не пересекаться с нами. Думаю, ему стыдно. Габриэль ел свои шоколадные хлопья Chocapic. Мама, вся бледная, с красными глазами, смотрела в окно, куда-то вдаль. Ее тело оставалось здесь, а сама она была не с нами. Иногда мамина душа, как мне кажется, куда-то улетает, оставляя телу одному разбираться с тем, что может ее погубить.
Мама сидела за столом, но ничего не ела. Даже свой обычный кофе с молоком не пила. Она сжимала одну руку другой так сильно, как если бы держалась за кого-то, чтобы не упасть. И постоянно вздрагивала. Время от времени ее взгляд падал на синяк Габриэля, каждый раз она удивлялась, будто впервые видела его ушиб, и тут же отводила глаза в сторону. Габриэль встал из-за стола, открыл посудомоечную машину.
— Тебе нужно надеть кофту, — прошептала мама.
Она сказала это настолько тихо, что я даже не была уверена, правильно ли расслышала ее слова. Мой брат замер. Все еще держа тарелку в руке, он очень медленно повернулся:
— Что ты сказала?
Маму трясло. На улице светило яркое солнце, на часах было 8:23. Я посмотрела на термометр, висящий за окном над раковиной: он показывал двадцать шесть градусов.
— Тебе нужно надеть кофту, — повторила она сдавленным голосом. — Ты не можешь идти в школу вот так, тебя начнут расспрашивать.
Так и казалось, что от отчаяния она сейчас растает прямо здесь и превратится в лужицу соленых слез на кафельном полу кухни. Папа лишил ее всего. У нее нет друзей, нет родственников, кроме нас, даже тетя Полина и та сдалась: мы уже больше года ее не видели. Ни работы, ни денег, ни надежды. Все, что у мамы есть, — это лотерейные билеты в ящике комода и всевозможные тональные кремы в ванной комнате, чтобы закрашивать синяки.
Мне больно осознавать, что с каждым днем ее все больше засасывает в эту никчемную жизнь, как в болотную трясину. Больно осознавать, что мало-помалу она свыклась с таким существованием и в конце концов забыла важную вещь: жизнь одна, и прожить ее она должна была по-другому. Больно осознавать, но из всех возможностей, предлагаемых нам этим миром, из всего, что можно испытать и прожить за время, отведенное нам в истории вселенной, у нее не будет ничего, кроме жалкой жизни рабыни в свободной стране.
Габриэль, замерев с тарелкой в руке, по-прежнему молчал, поэтому мама тихим голосом продолжила:
— Не надо было тебе вмешиваться… Знаешь, брак — штука сложная… Ты слишком молод, чтобы понять… Лучше тебе не вмешиваться.
Я этого не знала, но оказывается, по лицу человека можно увидеть, что его сердце разрывается на куски. У Габриэля светлые, ясные, словно открытые небесам глаза. И в них я вижу все его эмоции, будто рыбок через стекло аквариума. Это мой брат, и, когда что-то чувствует он, я чувствую то же самое, как если бы все происходило со мной.