— Я ее не приглашала.
(Теперь я выросла и решила делать как в книгах, то есть ставить тире, когда люди говорят.)
Ее мама расстроилась. Последние три недели Селина только и делала, что говорила о своем дне рождения. О теме вечеринки, о торте, о подарках, об открытках-приглашениях, на которые она даже побрызгала духами.
— Не хочу, чтобы она здесь была.
Когда она так сказала, да еще и с таким видом, я почувствовала себя как в видеоигре Габриэля в тот момент, когда он убивает меня огнеметом. Это было так ужасно, будто я разом потеряла все свои жизни.
Ее мама сказала:
— Селина, это невежливо, может, все-таки…
— Нет! Это мой день рождения! Все знают, что она чокнутая! Погляди, она вон в туалетную бумагу завернулась!
Габриэль так старался, чтобы сделать мне крылья, поэтому я разозлилась и крикнула:
— Это крылья!
— Не хочу, чтобы она оставалась! Я ей не давала приглашение.
Селина ушла по коридору со стенами в цветочек, ее мама стояла и не двигалась, глаза у нее были как птицы, которых вспугнули, и теперь они не знали, куда приземлиться.
Я побежала к своему велосипеду. Лицо у меня сильно горело. Я больше не могла нормально дышать, потому что у меня внутри теперь был океан грусти.
Когда я открывала замок, которым был пристегнут велосипед, меня окликнула мама Селины.
— Подожди!
Она бежала на очень тонких каблуках и размахивала руками. Прямо как большущий флюгер в штормовой день.
— Мне очень жаль. Не плачь. Гляди-ка, это тебе.
А я и не плакала. Я же не размазня. Она протянула мне бумажный золотистый пакетик. Глаза у меня были сильно затуманены, но я увидела на нем выпуклые звезды. Я заметила, что внутри лежала упаковка маршмеллоу Haribo Tagada со вкусом клубники, голубая ручка, наклейки и, кажется, блокнотик на спирали. Я сказала, не глядя на нее:
— Я не хочу это дерьмо.
Не знаю, почему я так сказала. Может быть, это из-за дерева у меня в мозгу, которое стало ветвиться в разные стороны и подтолкнуло слова ко рту без моего ведома. На самом деле мне бы очень хотелось взять этот пакетик, ведь он совсем не был дерьмовым. Я подумала, что она даст мне пощечину, как папа дает пощечину маме, когда она говорит глупости. Но она стояла не двигаясь, как фонарный столб, и держала замечательный пакетик, который я теперь не смогу получить. А потом я больше ничего не видела, потому что быстро-быстро поехала домой, и дождь заливал мне лицо.
Когда папа увидел, что я вернулась, он спросил, почему я так рано и почему я плачу.
Я сказала:
— Я не плачу, и это из-за костюма. Меня не пригласили войти.
Он стал орать: