Жан-Батист не берет трубку.
Тут что-то не так. Мозаика у Зоэ никак не складывается, хотя все ее части под рукой.
А мне, разумеется, известно уже все. Я знаю о нескончаемом аде Алины и о ее визитах к доктору Гарнье по пятницам в пять часов вечера. Когда все свое детство ты балансировала, словно канатоходец, на тонкой грани между нормальным существованием и вспышками агрессии отца, во время которых твоя жизнь могла в любой момент рухнуть, у тебя вырабатывается некое шестое чувство. Я помню свое состояние — все время начеку. Постоянно включенный режим выживания, внедренный в мою плоть, в мои жилы, записанный в мою ДНК. Стоило хлопнуть дверце папиного «Ауди» цвета «серый металлик», начать поворачиваться в замочной скважине ключу — и мы все обращались в слух, пытаясь уловить в этих звуках малейшую подсказку. Хороший или плохой нынче день? День криков? День пощечин? День битья посуды? Надолго расслабляться было нельзя. Я помню, как моя мать всегда пыталась отсрочить неизбежное. Помню, как страх сочился из каждой ее по́ры, пожирал ее душу, делал впалыми глаза, щеки, день за днем все больше подрывал ее уверенность в себе, — так безобидная на первый взгляд река точит самые твердые камни. Уборка у мамы всегда была проведена безукоризненно, ужин или кофе всегда ждали отца на столе и обязательно горячие, газета и пульт от телевизора лежали на своих местах — не дай бог ему пять секунд поискать их, когда он не в настроении. Его одежда выстирана, выглажена, сложена, в доме порядок.
А мы, Габриэль и Абигаэль, прямо как Николя и Пемпренель[13] , к семи вечера были уже чистенькие, в пижамах, и благоразумно держались тише фарфоровых безделушек на комоде, чтобы маме однажды не разлететься, как этим самым безделушкам, на тысячу осколков от удара о стену. Детство на грани выживания. Детство, сводящее с ума, из которого никто, кроме разве что нашей тети Полины, даже не задумался нас вытащить. Мы были детьми-канатоходцами. Постоянно оставались в напряжении, удерживая равновесие и боясь упасть. Труднее всего давалось ожидание, поскольку в глубине души мы знали, что спокойствие в доме не продлится долго. Несколько дней, ну может, несколько недель. Дольше не случалось никогда. Оно нарушалось, стоило одной-единственной пылинке попасть в тщательно смазанный механизм нашего быта. Для этого достаточно было проигрыша французской футбольной команды, бурного совещания на работе, ливня, выбившейся из маминой прически пряди, лая соседской собаки, не понравившейся ему телеведущей… И тут ярость, сидящая, как терпеливый охотник, где-то в засаде, вырывалась наружу. Мы жили бок о бок с ней, будто с какой-нибудь зловредной сводной сестрой, обычно держащейся в тени и появляющейся всегда в самый непредсказуемый момент. Напряжение из-за этой ярости витало в воздухе даже в периоды затишья, отравляя каждое мгновение. Габриэль так долго жил с этим всепроникающим страхом, что тут же узнал его в детях Паскье, слишком послушных, всегда стремящихся угодить отцу, слишком спокойных, внимательно приглядывающихся к каждой мелочи. Он узнал этот взгляд: они всегда начеку, как были начеку мы. Движения у них такие же размеренные и осторожные. В тот день, когда Зоэ сказала ему, что ее сестра сломала ребро, упав с лестницы, у него отпали всякие сомнения. И он твердо решил поговорить с Алиной, помочь ей.