Сейчас же, когда все изменилось, и окружающий мир по неведомым причинам стал работать по иным законам, пробудившийся в душе человека Фокусник был, пожалуй, единственной субличностью, испытывавшей приподнятое состояние духа от положения, в котором они очутились. Жутковатый окружающий мир не был настолько произволен и пластичен, как фантазия, но не был и таким неподатливым, как те миры, что помнили Фокусник и Журналист. Он был более податливым, чем мир Монаха, в котором магия существовала на самом деле и года тренировок позволяли достигшим вершин воителям не только искусно обращаться с оружием, но и призывать различные силы, оформляя их в светящиеся, висящие в воздухе, иероглифы — более податливым, потому что в мире Монаха подобные практики требовали колоссальных усилий для освоения и были доступны лишь единицам. Что касается мира Дикаря, то в его воспоминания никто не хотел даже и соваться, поскольку каждая из субличностей ощущала там слишком уж чуждый для себя мир. Дикарь не был таким же человеком, как все остальные, только более примитивным, с меньшими знаниями и почти отсутствующими еще орудиями — нет, он был животным в неменьшей степени, чем человеком, но не просто соединял одно и другое, а имел в себе совершенно особенный, гибридный, ужасающий мир, потому что побуждения зверя осмысливались еще незрелым разумом в таких формах, от которых прочих субличностей брала отторопь. Невозможно было погрузиться в его воспоминания, не приняв при этом его ценности и не признав его право вынести свое видение мира на поверхность, и начать действовать в согласии с ним. Но именно на этот шаг ни одна субличность не была готова, потому что даже от приближения к далекому миру Дикаря — полуобезьяны, еще не вполне ставшей человеком — веяло иррациональной жутью, и дело было не столько в том, что в мире Дикаря имелось множество опасностей и страхов, сколько в том, как он все это воспринимал: привычные предметы начинали казаться совсем иными, необъяснимыми и странными, или же объяснимыми как-то иначе, в противоестественном, неприемлимом виде для хоть сколько-нибудь рационального сознания. Дикарь, как и ребенок, как и любой зверь — искренне верил, что если некая вещь не делает то, чего от нее хотят, то это лишь потому, что вещь «плохая», «неправильная», «враждебная», что воля вещи противоречит тому, кто пытается ею воспользоваться. Забавно наблюдать, как расстроенный ребенок ломает или отбрасывает от себя игрушку — но становиться таким? Всерьез принимать реальность, в которой вещи имеют самостоятельную волю, где собственные настроения перемешаны с вещами настолько тесно, что нет возможности отделить одно от другого? Где всякая вещь загадочна, а окружающий мир абсолютно непонятен и странен не только потому, что в нем происходит что-то непонятное и странное, но еще и потому, что нет инструментов ума, которые бы позволили все это окружение как-то упорядочить и рационализировать? Ни одна из субличностей этого не хотела, и поэтому совместное подавление Дикаря стал первой стадией обретаемого консенсуса. А вот Фокусника, напротив, приняли с радостью: он, конечно, не был способен — как и все остальные — внятно объяснить, что тут происходит, почему мертвецы ходят будто живые, каким образом можно видеть в темноте и почему вещи, взятые в руки, вскоре начинают ощущаться как части тела, но он, по крайней мере, был готов использовать все эти странности и пытаться ими управлять. Жена Фокусника умерла намного раньше его самого, с детьми были натянутые сложные отношения, последние десять лет жизни он тяжело болел и умер в нищете, но здесь, в загадочном и страшном мире, который был то ли кошмаром наяву, то ли явью, превратившейся в кошмар, Фокусник, наконец, ощутил себя на своем месте. Все то, о чем он мечтал всю свою жизнь, осуществилось: здесь он, наконец-таки, оказался способен творить чудеса не только для наивных и глуповатых зрителей, но и для себя самого — настоящие, действительные, полноценные чудеса.