«…Он часто рисовал, — думает человек, переживающий воспоминание в темном запыленном зале. — Возможно, был художником…»
— Нет, это жизнь. — Возражает хозяин квартиры.
— Это красивые слова, — повторяет гость. — В чем смысл таких выступлений? Показать, что ты не боишься? Кому и зачем? Ты понимаешь, что статейка в этой поганой газетенке может стоить тебе жизни⁈
— Возражаю. — Говорит человек. — Газета очень хорошая, пусть у нее и маленький тираж. Одно из последних изданий, не боящихся публиковать правду.
Гость пренебрежительно отмахивается.
— Да кому нужна твоя правда… Ничего не изменится о того, что ты еще раз расскажешь всем, кто такой Каннинхейм и сколько людей он успел уничтожить за время своего правления. Вот ты сам пишешь о людях, которые месяц назад вышли на одиночные пикеты в разных районах города, их замели, и никто с тех пор ничего о них не знает. Ну, будет с тобой тоже самое. В чем смысл?
— Смысл в том, — отвечает человек, и сам он, переживающий это воспоминание, чувствует, что перестает на этом месте улыбаться и говорит серьезно, мучительно пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы слишком пафосно, и в точности выражали бы ту мысль, которую он пытается донести до своего далекого от политики друга, — что все мы умрем. Что бы мы не делали, эта жизнь рано или поздно закончится…
— Вот именно! — Восклицает гость. — Жизнь только одна. Зачем ее тратить не пойми на что⁈.
— Подожди. Не перебивай меня. Мы все умрем, но прожить жизнь можно по-разному. Мы выбираем, в какой роли мы себя в ней утвердим. Для чего жить восемьдесят лет, будучи при этом куском дерьма, трусливым ничтожеством, забившимся под плинтус — если вместо этого можно жить, чувствуя, что поступаешь правильно, утверждая своими поступками свою свободу, человеческое достоинство и правоту? Это примерно как если бы тебе предложили на выбор маленькое пирожное на блюдечке или огромную фекалию на тарелке — неужели ты выбрал бы фекалию только потому, что она весит в три раза больше? Я не боюсь. Каннинхейм может арестовать меня, посадить в тюрьму, расстрелять, сослать на свой ебаный Остров Грядущего Мира — это неважно. Весь мой мир, все, что я чувствую и вижу, навсегда останется во мне. Может быть, поменяются декорации. Но я хочу, чтобы в этом «навсегда» я мог бы уважать себя. Это гораздо важнее, чем все неприятности, которые могут устроить псы нашего «любимого» Председателя…
— Ты мог бы сменить работу, — говорит гость. — И уважать себя, занимаясь чем-нибудь другим. Быть честным журналистом, тем более — политическим обозревателем, в наше время слишком рискованное занятие. Иди лучше работать каскадером или займись дрессировкой львов, если тебе так нужен адреналин…