Он прикрыл глаза, постарался отстраниться от внешнего, забыть где находится, забыть о замке и своих подданных, погрузиться в тишину внутри самого себя, позволить сознанию свободно течь, ни за что не цепляясь. Сразу нахлынуло ощущение давления, угрозы и страха, но Берен постарался не обращать на все эти чувства никакого внимания, погружаясь ровно в то состояние, от которого исходила угроза. В какой-то момент он как будто бы открыл глаза — на каком-то ином уровне — и вновь отчасти увидел, отчасти ощутил (видение и осязание переплелись друг с другом в иной, более сложный способ восприятия) тени, скользящие вдоль бесконечной плоскости. Ощущение движения к неотвратимой гибели странным образом совмещалось переживанием остановившегося времени, из которого не вырваться и совершить в котором что-либо невозможно, словно это было ледяное королевство Хель, в котором замерзли все мертвецы — сохраняя при том каким-то образом крупицы сознания, пребывая в вечном ожидании Нагльфара, который перевезет их на поле битвы, где все сразятся со всеми и, наконец-таки, умрут окончательно и бесповоротно.
Весь этот ужас и холод прежде раздавил бы его, вынул бы из него душу, превратив ее целиком в бездумный и безрассудный страх — но он уже не был тем загнанным, дрожащим от страха, ничего не понимающим человеком, который очнулся на дне собственной могилы. Он проделал трудный путь, вернувшись к самому себе — к себе-настоящему — и хотя еще и не восстановился полностью, уже был способен предпринимать осознанные действия даже в таких, пиковых состояниях, когда разрушительное давление внешней силы, казалось, невозможно выдержать. Лернарион стал его броней, смягчил удар, предоставил инструменты для работы с кошмаром. Человек в этот момент отчетливо осознал, что Эльмон кен Фейз создавал замок в Стране Мертвых вовсе не в благотворительных целях — по крайней мере, поначалу: Лернарион нужен был ему как якорь, чтобы не быть утянутым в водоворот небытия в безграничном океане смерти. Он почувствовал, как меняется, соединяясь с собственным страхом, перерождаясь во что-то новое.
Лезвиерукий демон был манифестацией страха, который когда-то, на заре цивилизации, ощутил человек при встрече с саблезубым тигром. Человек победил этот страх в себе, а затем убил и лезвиерукого демона.
Но сейчас он не побеждал страх, вовсе нет.
Он менялся, преобразуя часть своей природы в природу страха. Огонь не может быть подожжен, вода не может намокнуть, а то, чья природа — страх, не способно бояться.
Он делал это прежде, когда был Эльмоном, и возвращал себе сейчас часть своей прежней утраченной сущности.