Лом связывает всё это в одну длинную, неровную, узел на узле, и дёргает каждый узел по очереди, проверяя. Обвязывается вокруг пояса. Второй конец отдаёт Ушаку.
Ушак берёт верёвку, наматывает на кулак. Смотрит на воду, потом на Лома.
— Воздуху наберёшь, — говорит он негромко, — глаза закрой. Там всё одно не видать ничего. Руками шарь. Долго не сиди, там холодно, руки отнимаются. И над водой не дыши, как вынырнешь не вдыхай сразу, а повыше как будешь только.
Лом смотрит на него. Кивает.
Садится на край, опускает ноги в воду. Вздрагивает всем телом — вода, видно, ледяная, — но не вынимает. Набирает воздуха. Раз, другой, третий, глубоко. И уходит вниз, без плеска, как в масло.
Вода смыкается над ним и снова становится зеркалом.
* * *
Я смотрю не на воду. Смотреть на неё бесполезно — зеркало, в нём только сосны.
Я смотрю через детекцию. Провал на месте: там, внизу, в середине окна, под слоем чёрной воды и ила. Его я вижу ясно. А Лома — нет. Человек в этой мути никак не светится, ни тенью, ни пятном. Где он там шарит, я не знаю. Знаю только, где камень.
Ушак стоит рядом, верёвка намотана на кулак. Считает вполголоса, шевеля губами.
Вода вздрагивает. Лом выныривает, хватает воздух ртом, отплёвывается. Губы у него синие. В руках пусто.
— Нет там ничего, — хрипит он. — Дно мягкое. Руки тонут по локоть.
— Есть, — говорю. — Ищи. Должен быть. Точно знаю, что есть.
Показываю, как могу, по тому, что видно сверху: от кочки, где он сидел, не наискось, а прямо вниз. На середину окна. И не шарить по верху — камень сидит в иле, глубоко, руку туда, сколько войдёт.
Лом висит в воде у края, держится за мох, дышит. Смотрит на меня. Долго. Что он там видит, у меня на лице, я не знаю.
Потом кивает — молча — и уходит под воду снова.
Жду. Ушак считает. Воду не колыхнёт ни разу, будто там никого нет. Я смотрю на провал, и мне кажется, что он вот-вот сдвинется, мигнёт, — но он стоит, где стоял.
Лом выныривает. Опять пустой. Кашляет, долго, мучительно, повиснув на краю.
— Нету, — говорит он.
— Есть, — говорю. — Там. Ещё чуть к середине. Ещё раз.
Грач, не оборачиваясь, сидит с луком к лесу. Ярины нет. Ушак смотрит на меня, на Лома.
Лом тяжело дышит, сидя рядом с ямой. Губы у него уже не синие — серые. Пальцы на руке, которой он держится за мох, белые, как у утопленника. Он смотрит на меня ещё раз. Кивает.
Набирает воздуха. Уходит вниз третий раз.
Теперь я не вижу ничего, кроме провала. Считаю про себя. На двадцати начинаю сжимать кулаки. На тридцати сбиваюсь. Начинаю сначала. Вода над окном стоит ровная, мёртвая, как стекло. Ушак считает вслух — тише, тише — и замолкает.