* * *
В последнюю ночь я не сплю.
Лежу наверху, у малой печи, и слушаю, как дом дышит. Зорик сопит рядом с Кирой, за перегородкой, и иногда что-то бормочет во сне. Грач, когда засыпает, всхрапывает раз и затихает. Внизу ворочается на лавке Прохор. Где-то под полом, у скотины, переступает с ноги на ногу корова, и слышно, как она жуёт. Мешки уже сложены у двери, внизу: соль, Кирины травы, тёплое, что Олёна собрала на зиму, хотя Кира сказала, что к снегу вернёмся. Утром на телегу.
Я лежу и считаю, как считал все ночи этой недели: сколько за день ушло из резерва, сколько пришло, сколько камней мы начистили. Сегодня Ждан пускал завод, и вышло девять плиток. Сколько заберёт тот, наверху, пока нас не будет, а нас не будет долго? И хватит ли того, что начистят Ждан с парнями, чтобы резерв не падал? Я не знаю. Каждую ночь я хожу в пещеру посмотреть, и цифра всякий раз немного другая, а от чего это зависит, я так и не понял.
Я встаю. Схожу и посмотрю. Последний раз перед дорогой, только посмотрю и вернусь.
Спускаюсь по лестнице босиком, держась за перила, чтобы не скрипнуть. Внизу темно, только у большой печи, в устье, ещё тлеют угли, и от них по полу лежит рыжее пятно.
Дед не спит. Сидит у печи на своём месте, на лавке, привалившись спиной к тёплому боку, руки на коленях. На шее у него, поверх рубахи, амулет, прозрачный, с чёрной сердцевиной, и в рыжем свете от углей он кажется тёмным, как всё остальное. Глаза у деда открыты, и он смотрит на угли.
Я прохожу мимо, к двери. Берусь за скобу.
И останавливаюсь.
Пришёл, так сел бы, сказал тогда Корш. А ты всё идёшь.
Я отпускаю скобу, возвращаюсь и сажусь рядом с дедом на лавку. Печь у меня за спиной тёплая, шершавая, плитка в ней ещё помнит сегодняшний огонь.
— Не спится? — спрашивает дед, не поворачивая головы, и обнимая меня рукой.
— Не спится.
Он кивает. Сидим. Угли в печи потрескивают и оседают, и пятно на полу становится меньше.
— Батька твой охотник был, — говорит дед вдруг. Говорит ровно, будто продолжает разговор, который мы с ним не начинали. — Справный. Лучше Лома нынешнего, а Лом не последний. Зверя брал, где другие следа не видели. Ты не помнишь его, мал был.
Я молчу. Он никогда раньше не говорил мне про отца Ярека. Ни разу, за полгода. Я знал только то, что слышал от других: что тот пропал в лесу, давно.
— Год тогда выдался голодный, — говорит дед. — Зверь ушёл куда-то, весь, будто его и не было. Мы по деревне на лебеде сидели, кору толкли. Дети пухли. Он и пошёл. Дальше, чем у нас ходят, за дальние камни, в глубину. Говорил: принесу, всем хватит. Не за себя пошёл, за всех. — Дед молчит. — Не вернулся. Искали его. Грач тогда молодой был, ходил, ещё двое. Не нашли. Ни его, ни следа. Лес не отдал.