Угли в печке покрывались пылью.
— Тебе года три было — говорит дед. — А всё, что у него было, он с собой и унёс. Лук, нож, сапоги добрые. Охотнику ж в лес всё своё брать. Так и ушло все с ним.
Я сижу и смотрю на угли, и у меня в горле стоит что-то, чему я не могу найти названия, потому что это не моё горе и не мой отец. Мой отец остался там, на Земле, в квартире на четвёртом этаже, и, наверное, до сих пор спрашивает у мамы, не звонил ли я. А этого человека я никогда не видел. Только тело, в котором я сижу, когда-то было у него на руках.
— Мать твоя одна с тобой осталась, — говорит дед дальше. — При мне, при старом. Я уж тогда печи бросил класть, руки не те. Годы прошли. Тяжело ей было. Молодая ещё, а одна, и мы с тобой у неё на шее. — Он молчит долго. — Сошлась она с одним. Из обоза, охранник. Он, как обоз у Тёсова стоял, сюда к ней бегал. Обещал увезти. В город, говорил, увезу, под купол, будешь жить, горя не знать. Грамоты он ей так и не выправил. Да, может, и не собирался.
Он поднимает руку и трогает амулет на шее, проводит по нему большим пальцем, как будто проверяет, на месте ли.
— Ну и понесла она от него, — говорит дед. — А рожать стала, зимой, и не родила. То есть родила, девку. Да обе и померли, и она, и девка. Травницы у нас тогда не было, Любава ещё в силу не вошла. Да и купола нет. Не то что в городе.
— Он молчит. — Года четыре тому назад было это.
У Ярека была сестра. Один день, а может, и того не было. Я этого не знал.
— А тот? — спрашиваю я. — Охранник?
— Сгинул, говорили. Где, не знаю. Кто говорит, на солеварне. Не знаю. — Дед опускает руку на колено. — Лес даёт, лес и берёт, Ярка. Это у нас все знают. А город, вишь, и не дал ничего, и взял.
Угли в печи почти погасли. Пятно на полу маленькое, с ладонь, и в нём видно только наши ноги: его в старых лаптях и мои, босые.
Я думаю о том, что Горан сказал Кире: при тебе ни одна не помрёт. И о том, что я сказал, что поеду. Я ничего не говорю деду об этом. Он, может быть, и сам всё понимает. А может быть, и нет.
— Ты не ходи сегодня никуда, — говорит дед. — Посиди со мной, плохая ночь раз все разом во мне вернулось.
— Посижу дед, я с тобой.
Я сижу. Дед больше ничего не рассказывает, а я не спрашиваю. Угли гаснут совсем, и в горнице становится темно, так, что не видно собственных рук. Я слышу, как дед дышит рядом: сначала ровно, потом тише, потом совсем тихо. И как наверху ворочается Зорик, и Кира что-то шепчет ему, и он затихает.
Весной я очнулся в этом доме в чужом теле, и этот полуслепой старик был мне никто. Теперь я знаю его руки, большие, тяжёлые, в буграх старых мозолей, и знаю, что ими он сначала ощупывает лавку, а потом садится. Мы тогда сами ели кашу на воде, и той было мало. А когда пришла Кира с малыми, он молча подвинулся и ни разу не попрекнул их едой. Где-то за эти полгода я перестал думать о нём как о чужом деде. Я сажусь поудобнее, чтобы ему было на что опереться, и дед во сне клонится ко мне. Я кладу голову ему на плечо, слушаю, как он дышит, и не замечаю, как засыпаю сам, сидя.