Вейн молчит, потом говорит тише, глядя в сторону:
— Охрана вся видела, какой он ехал. Белый, кровью кашлял. В дороге, бывает, и помирают. Никто бы и не удивился.
Горан поднимает на него глаза. Вейн выдерживает взгляд, а потом первым отводит свой и сплёвывает в траву.
— Только помрёт он у меня на кольце, с меня и спросят. Почему не уберёг, почему не вернул. Мне тогда в город хоть не возвращайся. — Он трёт лицо ладонью. — Так что пусть живёт.
— Так зачем же ты его к нам привёз? — спрашивает Горан.
— Я его не возил. Он сам поехал. — Вейн усмехается углом рта, невесело. — Ревизор, от самого императора. Сказал: еду с тобой, кольцо смотреть. Как не взять, когда начальство велит? Я ему и назад предлагал, в Лысой. Не захотел. Не доглядел, говорит, ещё. — Он смотрит на меня. — Жена у меня в тягости. Рожать ей зимой, под куполом, а купол уходит. Я Киру вашу просил поехать, помочь ей. Она сказала: куда Ярка, туда и я. — Вейн разводит руками. — Так что я, выходит, тебя прошу. А в город, кроме как с ним, не попадёшь, ворота тридцать лет закрыты.
Я молчу. Горан смотрит на меня, потом на Вейна.
— Подумаем, — говорит Горан.
* * *
В сушильне пахнет мятой, полынью и грибами. Кира стоит у жерди, перебирает пучки и снимает те, что досохли, и складывает в короб. Ярина сидит на пороге и режет грибы на холсте, а когда я вхожу, поднимается, вытирает нож и выходит, ничего не сказав.
— Ревизор зовёт меня, — говорит Кира, не оборачиваясь. — В дорогу. Травки ему мои понравились. А Вейн к жене зовёт. Рожать ей зимой, боится за нее говорит. — Она кладёт пучок в короб. — Я ему сказала: куда Ярка, туда и я.
— Я слышал.
Она оборачивается.
— Я ведь тебе клялась тогда, на тракте. Помнишь? Прогонишь — уйду. А до тех пор рядом пойду. А сына вылечишь, жизнь за него отдам. — Она смотрит на меня прямо, зелёными своими глазами. — Я ведь Зорика уж хоронила. В мыслях хоронила, каждую ночь. А ты меня в пещеру повёл. А теперь он по стерне бегает. От клятвы своей я не отказываюсь. Как была за тобой, так и буду.
Я не знаю, что сказать, и молчу. Кира смотрит на меня, потом опускает глаза на свои руки, на пучок, который в них держит.
— Только Грач мне мил, — говорит она тише. — Ты это знай. А женой ты меня не звал. И не позовёшь, я знаю. Не за тем ты меня с собой повел.
— Не за тем, — говорю я.
— Грач сам хотел с тобой обо мне говорить. Да я ему сказала: не надо. Сама за себя говорить могу. И буду.
Мне пятнадцать, и у меня горят уши, как у Ушака. Мне тридцать четыре, и я понимаю, что ей это было трудно сказать, труднее, чем мне слушать.