Я делаю шаг.
Интерлюдия. Печищи
Воду начинали возить затемно, пока над полем ещё стоял ночной холод. Кузьма крутил ворот у колодца, Берт с Журом принимали бадью и опрокидывали её в бочку на телеге, и Буланка, за лето отъевшаяся, стояла спокойно, изредка нетерпеливо стукая копытом. За телегой шли с вёдрами все, кто мог держать ведро, каждый к своей полосе, и к полудню по всему полю, от огородов до самого ельника, земля темнела от воды полосами.
Хлеб стоял высокий. Городское семя, за которое весной отдали купцу камни, взошло так, как здесь не всходило на памяти даже самых старых. Колос был тяжёлый, клонился, и мужики, выливая ведро под корень, разгибались и брали колос в пальцы, мяли, прикидывали на вес.
— Хорошо стоит, — сказала баба с соседней полосы, хотя ее никто не спрашивал. — Зимой хлеба наедимся, досыта, а не как в те года, когда по весне лебеду варили.
К полудню солнце стояло над полем высоко и жара стала такая, что полив бросили до вечера.
Прохора на поле не было. Он ещё до света ушёл с Панкратом в ельник за дальним краем поля и метили они там деревья, какие годились на сруб: снимал топором полосу коры в ладонь шириной, и на светлой древесине оставалась мокрая отметина.
* * *
Дарин вернулся на пятый день, к вечеру, с возом досок и двумя тёлками на верёвке. Тёлок увели к Силану, в хлев нового дома, доски сгрузили в сарай. У колодца Дарина обступили, и он, ещё не умывшись, с дорожной пылью на лице, рассказывал.
— Пилит она, — говорил он. — С утра пустит, и до полудня пилит, одно бревно за другим, а доски с другого бока выходят, ровные, хоть сейчас клади. Весь овраг брёвнами завален был, так за три дня половину перепилили.
— А наши что там делают?
— Ярка с Жданом к дальним камням ходят, с ихними охотниками. Я с ними раз пошёл, так меня лес не пустил. — Дарин помолчал и потёр нос, будто опять почувствовал там кровь. — На дереве сидел, ждал. А они дошли. И Ждан дошёл.
Ярина стояла поодаль, у корыта, и полоскала бельё. Пока Дарин рассказывал про лесопилку, она не поднимала головы. Когда он сказал, что Завид ходит, только с палкой, она выпрямилась, взяла из корыта рубаху и стала выкручивать, сильно, двумя руками, так, что ткань затрещала. Потом бросила рубаху на край корыта и снова наклонилась над водой.
— Говорил он что про неё? — спросила одна из баб, кивнув на Ярину.
— Ничего не говорил, — ответил Дарин. — со мной по крайней мере.
Наутро он нагрузил плитку, сколько поместилось в телегу, и уехал обратно. Через два дня в деревню пришла чужая телега с худой лошадью, а за ней на верёвке четыре рыжие тёлки, все со звёздочками на лбу. Долговязый парень, вихрастый, спросил где тут найти Грача, который на ногу хромает, и Силана, который с самострелом. К Силану его отвели всей улицей. Силан вышел заспанный, после ночного дозора, с самострелом в здоровой руке, и Грач подошёл следом, на посохе.