Горан смотрит на поле с телеги долго, потом говорит, ни к кому не обращаясь:
— Своё сеют. Не городское. Городское-то вдвое даёт, а то и вчетверо. Его у купца брать надо, а им брать не на что.
По полю ходят люди с вёдрами. Три бабы, старик и двое мужиков. Носят воду от ручья, что течёт у края поля, медленно, с остановками, и льют не ведром, а горстью, под каждый корень отдельно, будто боятся пролить лишнее. Солнце стоит высоко, жара такая же, как дома, только дома поле поливает вся деревня с бочкой, а здесь шестеро с вёдрами. Этого не хватит. По тому, как они ходят, не поднимая голов, не торопясь, видно, что они тоже это знают. И всё равно льют.
Один из мужиков замечает нас. Он ставит ведро на землю и стоит, глядя на телегу, и не двигается, пока мы не подъезжаем совсем близко. Он худой, высокий, лицо у него серое, с запавшими щеками, а руки до локтя в засохшей грязи.
— Вы откуда? — спрашивает он. Голос у него хриплый, будто он давно ни с кем не разговаривал.
— С Печищ, — говорит Горан. — Через Глухую Воду. Староста ваш где?
Мужик долго смотрит на него, потом на Радима, на меня, на Ждана. Будто не верит, что мы на самом деле есть.
— У колодца, — говорит он наконец. — большая изба слева от колодца его.
* * *
Старосту зовут Хотен. Он стар, сед, но не немощен, плечи у него широкие, руки тяжёлые. Когда мы подходим, он стоит у колодца, держась за ворот, и тяжело дышит. Потом его схватывает кашель, долгий, глубокий, он сгибается над срубом и кашляет, пока лицо у него не становится багровым. Мы ждём. Когда кашель отпускает, он выпрямляется и вытирает рот ладонью.
— Гости, — говорит он, разглядывая нас. — Давно у нас гостей не было. С весны, пожалуй.
— Горан я, староста Печищ, — говорит Горан. — А это мои. Ярек, Ждан. А это Радим, тёсовский, Завидов сын.
— Завидов, — повторяет Хотен. — Слыхал. Далеко же вас занесло.
Я достаю из-за пазухи Стешину тряпицу и протягиваю ему.
— С Глухой Воды, — говорю. — Стеша, вдова тамошняя, велела отдать. Сказала: если живы.
Хотен берёт тряпицу. Держит её на ладони, как я держал тогда на Глухой Воде, будто проверяет на вес. Потом развязывает узел, медленно, пальцами, которые плохо слушаются, и смотрит на то, что внутри. Соль серая, крупная, комками. Он смотрит на неё долго. Потом завязывает обратно, так же медленно, и прижимает тряпицу к груди.
— Живы, — говорит он. — Покуда живы.
Нас ведут в избу. Изба у Хотена большая, бревенчатая, старая, с покосившимся крыльцом, но крепкая, и в ней прохладно. По дороге я смотрю на улицу и на людей, которые выходят посмотреть на чужих. Выходят они медленно, из-за плетней, из дверей, и встают поодаль. Взрослых человек двадцать, может, двадцать пять. Детей немного, и все малые: у одной бабы на руках грудной, рядом с другой мальчишка лет пяти, ещё двое, может, шести-семи, сидят на плетне. И старики. Стариков больше, чем я ждал.