Фон растёт с каждым днём. На тракте он был таким же, как дома, а на дорожке на второй день система показывает одиннадцать, на третий четырнадцать, и даже в просвете у очищенного камня он не опускается ниже девяти. На нас это действует по-разному.
Ждан держится. На первой ночёвке на дорожке он даже шутит, когда лошадь, задрав хвост, обдаёт Радима, рубящего берёзку у неё за кормой. К третьему дню он молчит больше, чем говорит, но в телегу не просится, идёт рядом и оттаскивает срубленные ветки с колеи, не дожидаясь, пока попросят.
Радиму тяжелее. На второй день он бледнеет к полудню и до вечера не возвращает себе цвета. На третий у него с утра идёт носом кровь, и он вытирает её рукавом, а потом, когда рукав промокает, сорванным лопухом. Горан предлагает ему сесть в телегу. Радим отказывается. Топор он не отдаёт, рубит, как рубил, только останавливается после каждой берёзки и стоит, опершись на топорище, пока не переведёт дух.
Вечером у огня он сидит, обхватив колени, и смотрит в темноту за кругом света.
— Давит, — говорит он вдруг, ни к кому не обращаясь. — Бажен говорил, что лес давит. Я думал, это так говорится.
— Не так, — отвечает Горан. — Давит.
Радим кивает и больше ничего не говорит. Но утром встаёт раньше всех и уходит снимать силки. Горан молчит больше, чем обычно. По вечерам, когда мы ложимся, я вижу, как он сидит у огня и считает на пальцах, загибая их по одному и снова разгибая. Дни туда, дни обратно, дни дома без завода.
* * *
На восьмой день дорожка выходит из леса. Лес не кончается сразу, а редеет, и в просвете между стволами появляется камень, у самой дороги. Камень деревни, внешний круг. Его чистили, но наспех: мох содран с боков клочьями, понизу его и не трогали, а у подножия торчит пень от срубленной ели, и вокруг пня уже поднялась поросль. Дальше, за следующим поворотом, стоит второй, и этот зарос так же, как на дорожке.
Вторым зрением фон над деревней почти такой же, как в лесу. Он не проседает у околицы, как проседает у нас в Печищах или даже на Глухой Воде, а лежит ровно, густо, и деревня стоит в нём, как в воде. И тишина. Ни собак, ни петухов, ни голосов. Мы въезжаем в Рудню, и единственный звук, который я слышу первым, это скрип колодезного ворота где-то впереди, медленный, с остановками, как будто тот, кто его крутит, отдыхает после каждого оборота.
* * *
Поле лежит у самой околицы. Оно засеяно, и хлеб на нём стоит, но не такой, как у нас. Стебли стоят через один, редко, и между ними видна сухая, потрескавшаяся земля. Колос мелкий, с мой мизинец, и не гнётся, а торчит прямо вверх. У нас к концу лета колос гнулся под собственным весом, и стебель стоял густо, щёткой, так, что между стеблями не просунуть руку.