Она поворачивает ко мне голову.
— Нет у нас своей пещеры. Мы к соседям водим, в Рудню. Там и пещера. Отцы наши туда водили, деды водили.
— Далеко?
— Неделя ходу. Три дня по тракту, а там у камня с тремя зарубками направо, на дорожку. Только дорожка та зарастает, по ней, почитай, и не ездит никто, одни рудненские к нам на обмен ходят. Ходили.
— А нынче?
Стеша молчит, глядя на воду.
— По весне приходил от них один, — говорит она наконец. — Соли выменять хотел, на руду, у них руда. Сказывал, перезимовали, да худо. А с лета ни слуху ни духу. Должны были к сенокосу прийти, за скотиной, как всегда ходили. Не пришли.
Она встаёт со стенки, отряхивает подол.
— Мы в этот год своих в пещеру не водили, — добавляет она, уже уходя. — Не до того было по весне. Из-за драки той всё.
* * *
Ночевать Стеша пускает нас к себе. Двор у неё маленький, но чистый, плетень поправлен, и у сарая сложены дрова, наколотые ровно, полено к полену. Ужинаем во дворе у огня: хозяйка ставит котелок похлёбки, мясной, густой, с репой, и хлеба к ней даёт по тонкому ломтю на каждого, больше нет. Пока мы едим, из избы дважды доносится кашель, детский, долгий, и оба раза она встаёт и уходит в дом, а потом возвращается и садится, ничего не говоря.
Когда она уходит в избу укладывать детей, Горан поворачивается ко мне.
— Ну, выкладывай, — говорит он. — Чего ты там у камня высидел. Я ж вижу, что неспроста про пещеру спрашивал.
Я рассказываю, как могу, его словами. Что завод у заводи живой, только силы ему не дают. Что сила к нему должна идти из Рудни, из ихней пещеры, а пещера та больна и тянет к себе всё, что может, и от завода, и от камней. Что место здесь худое не само по себе: камни запущены, а то, что они ловят, уходит в Рудню, и оттого тут люди и болеют. Что, пока та пещера больна, чисти здесь хоть все камни, легче не станет.
— И что ты хочешь? — спрашивает Горан, хотя ответ уже знает.
— В Рудню съездить. Поглядеть, что с пещерой.
— Нет, — говорит он сразу. — Не наше это дело, Ярка. Дома завод стоит, без тебя ни одной плитки. Корш плох, Грач с ногой, зима на носу. Неделю туда, неделю обратно, да там сколько просидишь, неведомо. А ежели там помирают все, так что ты им сделаешь? Ты один.
— Дядька Горан, ты слышал, что вдова говорила? Они до зимы разойдутся. Кто на Гряды, кто в Лысую, а кто и не дойдёт. Деревни не станет, и стада этого не станет, и завода у заводи. — Я перевожу дух. — А завод этот кожу делал. Сапоги на зиму, упряжь, тулупы на всю округу. Поднимем его, и Глухая Вода будет кожу менять на нашу плитку и на тёсовские доски, а не отдавать шкуры купцу сырыми за бесценок. А там, в Рудне, люди, может, мрут сейчас. Пещера ихняя тянет из них всё, как отсюда тянет. Мы будем знать и не поедем.