Я стою у плетня и молчу. Силан рядом со мной перехватывает самострел на коленях.
— Быстро, — говорит Горан Туру. — Как сказал.
Тура уводят за край деревни, к старой берёзе у дороги.
Люди идут следом, молча, и я иду тоже. Корш идёт со всеми. Ушак тянет его за рукав назад, к Грачовой избе, Корш стряхивает его руку и идёт дальше, то и дело останавливаясь передохнуть. Я мог бы остаться во дворе или уйти к дому, никто бы не заметил. Я иду. Стою до конца и не отворачиваюсь, пока всё не кончается. Руки у меня дрожат, и я держу их сцепленными за спиной, чтобы никто не видел. Корш тоже стоит до конца, тяжело навалившись на посох. Ушак у него за плечом, и в самый последний миг он закрывает глаза. Обратно вся деревня идет молча.
Бажен подгоняет телегу к нашему дому, лошадь уже в упряжи. Дарин кидает в телегу два мешка и свёрнутую рогожу, Ждан несёт узелок с хлебом, который ему сунула Марта. Кира выходит проводить с Зориком на руках. Смотрит на меня внимательно, долго, и лицо у неё при этом не меняется.
— Ждана верни, — говорит она.
— Верну.
Дед стоит у нашей ступеньки, держась за косяк. Я подхожу к нему, и он находит меня рукой, кладёт ладонь мне на плечо, потом на голову, как маленькому.
— Езжай, — говорит он. — Дом обживать будем.
Телега трогается. Ждан сидит рядом со мной на мешках, свесив ноги. Дарин идёт у лошади, Бажен правит, Горан сидит рядом с ним на передке. За последними дворами дорога выходит на тракт, и вдоль обочины один за другим начинаются камни-защитники, серые, в мху, у каждого свой просвет. Ждан считает их вслух, как считал плитки у завода. Я не считаю. Я смотрю, у какого просвет уже затянуло, и запоминаю, где встать на пути обратно.
В палате учёта гильдии пахло так же, как весной: воском, пылью и чем-то кислым. Летом здесь считали не камень. Принимали холст и железо из других городов да разбирали шкуры, что купцы свезли с деревень по весне: какая по выделке первым сортом пойдёт, какая вторым, какая в брак. Теперь шкур у стены не было. Весовщики стелили на длинный стол сукно под камни, раскладывали лупы и гирьки, один разматывал бечёвку на стопке ведомостей, другой чинил перо. Осенний приём начинался через месяц, а сукно уже стелили. Ни один из них не поднял головы, когда Вейн вошёл.
Корст велел зайти за описью к осени. Дверь в его комнату была прикрыта неплотно, и голос оттуда шёл не Корстов, чужой, сухой и ровный, каким читают бумагу.
— Это пятый город, — говорил голос. — В каждом одно и то же. Стелла садится. Хранители в один голос твердят, что мелочь первого уровня ей уже не корм. Налепят горсть, а к вечеру там и держать нечего. Второй нужен. Третий. А гильдия отпускает соль и ткань за мелочь, горстями.