Глава 1 Накопленная погрешность
Просыпаюсь от того, что правая половина тела онемела напрочь: рука и бедро не отзываются, а под боком с вечера давил корень, ровно в одну точку, сквозь весь лапник. Разгибаю пальцы через силу, кровь возвращается медленно, толчками.
Спим все четверо одинаково: голова наружу, тело под скатом лапника в полметра высотой. Шалашик каждый вечер ставим сами, привычно, за десяток минут, не больше. Выползаю на локтях, сажусь, разгибаю затёкшую спину. Весной я шёл по этому лесу один, с сухарём за пазухой. Сейчас нас четверо, за плечами крупа и солонина, у каждого нож. И иду я с людьми, которые посреди лета бросили хозяйство, чтобы вернуть соседку и спросить с тех, кто её увёл. Подвигом тут это никто не зовёт. Дело, которое надо сделать, — и всё.
Грач уже у костра. Ломает сушняк о колено и швыряет обломки в угли с размаху, так что искры летят ему на рукав, а он их не стряхивает. Обычно он подкладывает по одной ветке, почти не глядя, и огонь у него занимается ровно, без дыма. Такой он уже четвёртое утро, с того вечера, как мы вышли из Печищ.
Лом рядом на корточках, над котелком. Перед тем как засыпать крупу, он растирает в ладонях пучок сухой травы и стряхивает в воду. Каша от неё выходит терпкая, с холодком на языке, и почти не отдаёт дымом.
Разглядываю собственные ладони, пока каша доходит. Весной, в первые дни в этом теле, там были кровяные мозоли, содранная кожа при каждом хвате топора. Сейчас — плотные жёлтые подушечки, как у Грача: успели нарасти под старой кожей.
Корш сидит отдельно, на бревне у края поляны. Руки развязаны — Лом снял верёвку ещё до костра, и ни один из них не сказал ни слова. На запястьях красные полосы: за ночь верёвка натирает. Он их не трогает, не разминает: то ли давно смирился, то ли просто не хочет, чтобы кто-то заметил, что болит.
От каши тянет пригоревшим: дно прихватило, но вкус не чувствуется, закидываем быстро, как топливо. На охоту время не тратим — припаса взяли с запасом, и в котёл ушла горсть вяленого мяса из мешка
Едим по кругу из одного котелка. Первым — Грач, так заведено для старшего в лесу. За ним Лом, потом я. Корш последним, и никто это не обсуждал вслух.
Корш идёт первым, петляет между стволами — порядок движения устоялся сам за эти дни, никто его не назначал. Посох держит в левой руке, хотя сам правша: правую ладонь бережёт, разрез под клятву еще не зажил. О самой клятве с тех пор не заговаривали ни разу — не тот разговор, чтобы трепать его вслух каждый день. Грач держится чуть в стороне, приволакивая хромую ногу; я следом, Лом — последним, глядя больше на спину Корша, чем себе под ноги.