— Грач! — хватаю его за плечо, тяну назад — без толку, плечо каменное, не сдвинуть. Лом заходит с другой стороны, обхватывает Грача поперёк груди обеими руками, рывком тянет на два шага назад, поднимая его над землёй.
Грач машет руками, глаза красные, налитые кровью, не кричит — то ли скулит, то ли воет сквозь зубы.
Корш остаётся на коленях в глине, тяжело дышит через прижатые локти, не смотрит на нас — смотрит вниз, готовый, похоже, принять ещё один удар, если придётся.
Грач рвётся из хватки Лома ещё раз, уже слабее, потом обмякает разом — сила уходит так же резко, как пришла.
Никто не двигается с полминуты. Слышно только, как Корш дышит через локти, да как речка плещет о камни за спиной.
Грач садится на корточки рядом со своим посохом, кладёт на него ладонь, но не берёт. Смотрит в одну точку перед собой, не на Корша.
— Хутор у меня был. Особняком, не в деревне — отец ещё так поставил, подальше от чужих глаз. — Голос ровный уже, без злости, только очень тихий. — На Зольном круге девку встретил. Сговорились. Моих схоронили, потом и она своих схоронила. Дочь родилась. Маленькая совсем ещё, только на ноги встала…
Обрывает, трёт лицо ладонью — грязной, в глине, размазывает, не замечая.
— Кабана погнал тогда, крупного — след добрый попался, я и увязался, ушёл дальше, чем следовало. Он меня и подрал: бок распорол клыком, я его всё же взял, да сам слёг на день, отлежаться. Потом шёл назад медленно, кабанятину на себе тащил. Осень уже стояла, ночами холодно — мяса много, ночью холодно, бросать жалко, вот и тащил еле-еле, надеялся на зиму завялить.
Молчит, потом продолжает — тише прежнего:
— Вернулся — а хутора нет. Головешки одни, печь стоит, чёрная вся, и всё. Ни жены, ни дочки — нигде, ни костей не нашёл, ничего.
Лом стоит рядом неподвижно, не подходит ближе — то ли ждёт, то ли сам не знает, что тут можно сделать.
— В деревню дошёл — там рассказали. Приходили из лесу, соль выменяли честь по чести, а после девку одну из деревни увели, мужика ранили, что заступиться попробовал. Тогда и понял я — моих тоже не сожгли вместе с домом. Увели.
Молчит долго. Мы тоже молчим — вставить тут нечего.
— Две недели шёл по следу — то терял, то находил заново. А потом лес давить начал так, что дальше идти не смог. На той границе и лёг — землю жрал от горя, это помню, дальше уже смутно. Кое-как дополз обратно, не помню за сколько дней.
Поднимает голову, впервые за весь рассказ смотрит прямо на Корша.
— С тех пор на хутор не возвращался. В Печищи перебрался, там и живу.
Корш не отвечает долго. Потом говорит, тихо, глядя в глину перед собой: