— Греки, Государь-батюшка, суть самый гной сатанинский! Продали своё царство агарянам, теперь и на наше губы раскатывают! — глаза иерарха от напряжения даже вылезали из орбит.

— Но, ведь и среди них есть люди достойные, отче… — пытался остудить витию царь.

— Все они — враги Божии! — истово крестился иерарх, — Всех греков надо из служения извергнуть! А вместе с ними и болгар богомерзких! А уж поляков да татар крещёных…

— Дурак! — мрачно констатировал царь после беседы, — Как есть — дурак, причём из буйных! Такой не только царство Русское, но и всё царство Божье погубит. Сначала новый раскол затеет, а потом вспомнит, что и мы немецких корней… Как его только в Одессе держат, спрошу я у Святейшего Владыки… Да и как он власть над русским клиром заполучил, коли кликуша такой, а?

Нет, его скорее боятся, чем уважают.

Приходил митрополит Киевский Глеб, выступавший глашатаем группы епископов, не желавших ничего слушать про происхождение иерархов, но жёстко стоявших за аскетизм и верность первозаветам, проповедовавших отказ от всякого богатства, всеобщее отречение от излишеств и необходимость следовать всем возможным постам и ограничениям.

Царь-батюшка после разговора с ним устало ругался:

— При таких патриархах нам иконоборчество Льва Исавра покажется славным временем… Такая истовость на пользу никому не пойдёт…

— Так он же за веру, дед!

— Да какая вера, здесь страдания одни на уме! Посмотри, как он худ да бледен. Ни ест, ни пьёт, только постится да молится! Делами ему заняться недосуг — всё душу спасает, а на него жалобы идут, что из епархии священники да монахи бегут.

Да ладно бы он только клир заставлял соблюдать все те запреты, что у него в голове, так и паству к этому подвигает, а голодать людишки не любят. Их надо увещевать, а не грозить карами небесными. Нет, такого никак нельзя…

Митрополит Тобольский Алексей просил за усиление роли церкви в государстве и запрет на все прочие конфессии и верования. Митрополит Аляскинский Варсонофий недалеко уходил от него и требовал все силы бросить на проповедь меж язычников, среди которых числил всех неправославных, но при этом он долго в прошлом возглавлял монастырь под Охридом и среди окружения признавал только своих бывших монасей, прочих же откровенно не любил и отвергал.

Архиереи приходили и уходили, иные по несколько раз пытались добиться расположения царя, но тот никак не мог найти подходящую фигуру: иной слишком уж резок был, другой, наоборот, чересчур мягок, третий — глуповат.

Наконец, прибыл в Столицу старый неразговорчивый митрополит Амурский Галактион. Он сильно задержался с приездом из-за дел в своей епархии, но его церковный и общественный авторитет был на большом подъёме. Он не намеревался становиться патриархом, но очень хотел мира и покоя для церкви. Его пришлось даже просить о встрече, сам он на аудиенцию не рвался. Седой, морщинистый, но очень прямой и какой-то благостный священник не пугал адским блеском глаз, не кричал, не жестикулировал. Он тихо и просто рассуждал про служение людям и мир в государстве, про порядок и покой, про науку и закон, про чем, похоже, завоевал доверие Павла Петровича.