— Всегда так… — заворчал командующий, — Силы наши разбросаны, а времени собирать нету! Изволь-ка, генерал, воевать с чем есть да побеждать, без сомнений…

— Князюшка, никак ты ропщешь на судьбу? — усмехнулся царь.

— Кхм… — смущённо закашлялся Джанхотов.

— Сомневаешься, генерал? — прищурился Павел Петрович, подходя к своему полководцу притык, — Ужель?

— Битва — всегда риск… — улыбнулся тот, — Победим, Бог даст… Мюффлинг, вон, носом роет, каждую кочку на карту наносит, а Пустянкин уже самолично не то, что каждую батарею, каждое орудие расставляет. Всю ночь вся армия копать будет — к утру позиции наши будут столь крепки, что проиграть мы не сможем. Вот с преследованием врага — у меня сомнения. Не успеет Капунин до нас добраться, а с тремя неполными полками кавалерии нам их не загнать…

— Князюшка, — царь положил руку на плечо генералу, — ты, подготовил посланников?

— Да, государь-батюшка. — склонил тот голову, — Однако, сомневаюсь, что переговоры будут удачными. Нет у Габсбургов путей отхода… Токмо бежать, бросив корону и наследие предков.

— А я с ними говорить и не собираюсь. — усмехнулся царь, — Надо, чтобы всё войско узнало, что сдавшимся в плен никаких наказаний не будет, распустим всех по домам, а судьбу государства им и решать на своих сеймиках… Слаба у австрийцев и богемцев вера в победу, надо этим пользоваться.

— А что же, станут ли Габсбурги смотреть на такие уговоры? Порешат ведь наших посланников-то…

— На глазах всей армии? — прищурил левый глаз Павел, — Сомневаюсь. Коли в Вене едва бунт не поднялся, когда нашего Сашеньку Метаксаса потащили из посольства…

— Всё одно — риск страшный… — всё больше и больше мрачнел Джанхотов.

— Ну так и что, добровольцев не нашлось? — притворно удивился царь.

— Да добровольцев-то не счесть… Но каково их на смерть верную отправлять…

— Ты сдурел, князюшка? — ласково заглянул в глаза военачальнику государь, — Ты же в бой людей посылаешь, совестью не мучишься?

— То в бой…

— Прекращай! Словно красна девица… Я так решил — моя и ответственность! Где они?

— Ждут приказа.

— Всё, как просил?

— Да. — кивнул генерал, — Все свободно владеют немецким и чешским. Все готовы умереть.

— Ясно… Пусть зайдут — переговорить с ними хочу.

Джанхотов, смущённый, тотчас же вышел; через несколько минут он вернулся в сопровождении четырёх человек. Старший из них, пожилой мужчина с огромной лысиной и короткой, почти совсем седой бородкой, очень высокий, сухощавый, в форме кавалерийского полковника. Второй — также немолодой, склонный к полноте капитан пехоты. Третий — совсем юный и очень подвижный артиллерийский подпоручик. Четвёртый — уже старый, но державшийся бодро и прямо гвардейский сапёрный десятник, крепко сжимавший ярко-начищенный медный горн.